Их всех обезглавили, из голов возвели, скрепляя их речной глиной, две пирамидальные башни{30}. На их каменном основании написали: «
Тимур взял неприступный Такрит за семнадцать дней.
Он был властелином севера, Аральского и Каспийского морей, горного района Персии и Кавказа, по его землям проходило две тысячи двести миль большой хорасанской дороги. Четырнадцать городов — от Нишапура до Алмалыка — платило ему дань.
Но за это было положено немало жизней. Совет эмиров поредел; братство багатуров уменьшилось. Хитаи-багатур пал в снегах на реке Сыр. Шейх-Али-багатура, запустившего своим шлемом в Золотую Орду, предательски заколол ножом туркменский лазутчик. И Омар-Шейх, второй сын Тимура, был сражен стрелой на Кавказе. Смерть, чудесным образом щадившая победоносного эмира, лишила его еще одного отпрыска.
Узнав о судьбе Омар-Шейха, Тимур не выказал никаких чувств.
— Аллах дал, Аллах взял, — сказал он и отдал приказ возвращаться в Самарканд.
По пути эмир остановился в Ак-Сарае, уже полностью отделанном белом дворце на лугу возле Зеленого Города. Здесь какое-то время он отдыхал в тишине, не желая видеть никого из придворных.
Он осмотрел мавзолей, построенный для Джехангара, своего первенца, и велел расширить его для тела Омар-Шейха. В последние года Тимур стал более молчаливым, более склонным к размышлениям над шахматной доской, и проводил в Самарканде меньше времени, чем прежде. О своих планах эмир не говорил никому, но вскоре после гибели Омар-Шейха отправился совершать первое из своих обширных завоеваний.
Победоносный татарский эмир до сих пор не обращал взора на юг. Лежащая за Гиндукушем Индия интересовала его только в торговом отношении. И ряд соленых пустынь отделял его земли от Ирана.
Иран представлял собой арену почти рухнувшего величия. На мраморных тронах покойников, в свое время столпов ислама, сидели коварные, пристрастившиеся к вину правители — шакалы в логове львов.
Нагие паломники, иссушающие себя под солнцем, — дервиши, кружащиеся под бой бубнов, но не забывающие о монетах, бросаемых в чашу для подаяний, знать, разъезжающая на мулах под пологом, который держат рабы. Очень часто шелковые молитвенные коврики бывали пропитаны вином, а седые бороды покрывали пятна от сока конопли и белены{31}.
Это была рыхлая, покрытая пылью земля, земля несравненной красоты, когда полная луна всходила над огражденными садами, и мерзости, когда горячий ветер из пустыни сотрясал кроны тенистых деревьев. На ней торчало в небо множество колонн, оставшихся от Персеполиса{32}, лежали полы из желтого мрамора, на которых плясали невольницы Семирамиды.
Хафиз, поэт из Шираза, говорил, что в этой стране живут несравненные музыканты, так как лишь несравненный музыкант может исполнять мелодию, под которую пляшут и пьяные, и трезвые.
Иран (Персия) слишком долго коснел в благополучии. Богачи были подозрительными, бедняки — заносчивыми. Шах выкалывал сыновьям глаза и, улыбаясь при вести о смерти брата, говорил, что наконец они действительно разделили землю — он наверху, брат под ней. Здесь, писал один сатирик, глупец — баловень судьбы, а ученому не хватает ума заработать на пропитание, достойной женщиной считается та, у которой много любовников, а нестоящей, у которой мало.
Здесь суфии во власяницах вели разговоры о мистицизме с поэтами. И здесь мы находим
Шуты, краснобаи, жонглеры словами и фразами, нищие в шелках — такие вот люди участвовали в кутежах правителей. Правда, в их числе были и вдохновенные поэты. Эти любящие наслаждения персы воздавали должное запретной дочери Гроздьев и больше любили петь о подвигах, чем надевать доспехи.
Они могли побить камнями насмешника над их религией и, тем не менее, вести за чашей разговоры с бессмысленности веры. Они были греками Азии, сибаритами, но могли вдруг превратиться в фанатиков. Татар ненавидели и называли их нечестивыми.
