Тиллоттама, избитая и опозоренная, подняла голову и осмотрелась. Горький стыд и отвращение наполняли душу. Крупные слезы бежали по щекам девадази. Неужели не исполнилась мера ее страданий, ее унижения, ее плена в подлой жизни?
Девушка поднялась на колени — встать она не могла, слишком низок был столбик, и подняла глаза к темноте вверху зала. Страстной напряженной мольбой она звала художника Тамралипту.
— Тамралипта! Приди, Тамралипта, помоги! Помоги!
Каждый нерв ее трепетал в безумном порыве, когда она посылала в безвестную даль свой призыв, мольбу, единственную надежду.
Долго стояла на коленях, прикованная за шею к черному мужскому символу Шивы, потом, заливаясь слезами, распростерлась на полу.
Тамралипта с повязкой на глазах лежал на чем-то необычайно мягком. Он протянул руку, чтобы сорвать повязку, но ее осторожно удержали.
— Подожди, сын мой, скоро настанут сумерки, тогда тебе можно будет смотреть. А пока поешь.
Художнику подали чашку сливок, показавшихся ему невыразимо вкусными. Удобство ложа, голос, живой голос бхагавана с ним рядом — неизъяснимое блаженство, величайшая радость! Но две мысли не давали ему покоя.
— Учитель, как же я не слышал ничего и ничего не чувствовал, когда меня освобождали? Или я, — в страшной тревоге Тамралипта сел, — или я сплю?
— Нет, не спишь сейчас, но спал, когда мы открывали темницу. Так было нужно, я погрузил тебя в сон, иначе потрясение могло оказаться слишком сильным…
— Ты услышал мой призыв, учитель! — с безмерной благодарностью прошептал художник, и по его щекам потекли слезы.
— Услышал, — ласково ответил йог, — но не волнуйся. Три дня тебе надо лежать спокойно в келье, привыкая к миру…
— Три дня? — вскричал Тамралипта, снова поднимаясь. — Невозможно, учитель! Тиллоттама!
— Что с тобой? Ляг. Успокойся, — пытался урезонить его Дхритараштра. Художник послушно лег. Спеша и захлебываясь словами в боязни, что йог остановит его, он рассказал свое видение с Тиллоттамой.
Он не видел нахмурившегося лица гуру, но по долгому молчанию понял, что тот размышляет.
— Это так, сын мой, — серьезным голосом подтвердил йог, — ты достиг, видишь сам, большой силы. Правда, достиг этого великим порывом любви, а не сосредоточием освобождения духа, и твое достижение было мгновенным, а затем ушло безвозвратно… Саг! Оно верно, твоя любимая в опасности!
— Учитель… — с мольбой начал художник, но гуру, молча, нажатием на грудь приказал лежать. По размеренному дыханию йога Тамралипта чувствовал, что тот сидит рядом в молчаливом раздумье. Внезапно гуру поднялся и вышел. Бесконечно долго художник лежал в тревоге и надежде. Гуру снова появился в комнате.
— Выпей это. — Йог вложил в руку Тамралипты небольшую чашку лекарства, сладковатого, вяжущего и густого. — Лежи спокойно, не двигаясь.
Мучительное чувство жара, покалывания, необъяснимого стеснения распространилось из-под ребер по всему телу и становилось все сильнее. Сквозь стиснутые челюсти Тамралипты вырвался невольный стон.
— Теперь это…
Одна за другой ко рту художника поднесли две пилюли, и он запил их молоком. Прошло немного времени, и тело налилось небывалой энергией и силой, голова стала ясной и холодной. Йог положил руку на сердце Тамралипты, приказал плотно зажмурить глаза и сорвал повязку.
Свет проник сквозь веки, и голова художника закружилась.
— Встань, открой глаза, — велел гуру. По глазам, нет, по мозгу художника ударил невыносимый свет, на долю секунды он успел увидеть лицо йога, стену комнаты и в беспамятстве рухнул ничком.
Гуру спокойно сидел около его ложа. Через несколько минут Тамралипта очнулся, сел и широко раскрытыми глазами стал впитывать в себя свет, чудесный яркий свет полутемной комнаты. Художник снова видел, вернулся в великолепный мир вещей, красок, света и тени!
Гуру наблюдал за ним, доброжелательный и спокойный.
— Видишь сам, сын мой, как крепко, всеми корнями чувств — а они у тебя сильны — связана твоя душа с Майей мира. Вынуть все чувства из тебя — значит, опустошить твою душу, поэтому ты не мог бы пробыть во мраке несколько лет. Исчезновение образов и красок мира убило бы тебя, твое Я. Слишком мала была бы ступень восхождения, и слишком дорогой ценой она была бы достигнута! Иди в темный, несчастный, страдающий мир, служи ему силой своего таланта, служи беззаветно, бескорыстно, не давай властвовать над собой злобе, зависти и жадности и поднимешься не на одну ступень совершенства… Люби ту, которую любишь, только без злобы и ревности…
Тамралипта слушал учителя, склонив голову, как древний рыцарь, готовящийся к подвигам и принимая посвящение. Гуру умолк.
— Учитель, — тихо начал художник, — я буду любить ее, только…
И Тамралипта рассказал йогу все, что перечувствовал и понял во тьме заключения прежде, чем потянулся всей душой к Тиллоттаме.
К его удивлению, гуру покачал головой.
