Григорий Васильевич был очень доволен тем, как Лизонька воспряла духом и снова стала активно общаться со сверстниками, изъявила желание заниматься эстрадным вокалом и танцами, но вот он никак не мог простить себе гибель жены, обвиняя себя в случившемся. Так сложилось, что они с Софьей подолгу беседовали за чашкой чая, когда он привозил Лизу к ней на терапию. И вот однажды поздно вечером, когда она уже собиралась ложиться спать, он позвонил и, трижды извинившись, попросил о встрече.
Софья согласилась. Ее внутреннее правило было следующее:
«Я никогда не в праве отказать в помощи нуждающемуся – ни днем ни ночью».
Григорий Васильевич пришел в тот вечер совсем удрученный, сутуловатый. Казалось, навалившийся на его плечи груз был уж слишком тяжел, чтобы нести его дальше с расправленными плечами и с высоко поднятой головой. Красные глаза и двухдневная щетина были признаками бессонной ночи в раздумьях и напряженных рабочих дней, а подчеркнутые темными кругами его карие глаза казались совсем черными.
– Простите меня, Софья Андреевна! – начал он разговор, – но мне просто необходимо было Вас увидеть и поговорить с Вами.
– Всё хорошо! – мягко ответила она и пригласила его войти.
– Может, чаю? – спросила Софья.
– С удовольствием! – согласился Григорий Васильевич.
– Софья Андреевна! Никак меня не отпускает чувство вины. Если бы я не был уставшим в тот момент, возможно, я успел бы маневрировать, и Ирина осталась бы жива. Если кто-то из нас и должен был погибнуть, то лучше бы это был я, – сказал он.
В его глазах Софья уловила глубокую печаль.
– Григорий Васильевич! Вы ни в чем не виноваты, случилось то, что должно было случиться. И я уверена, если бы любившая Вас всем сердцем Ирина сейчас увидела бы Вас в таком состоянии, это причинило бы ей невыносимую боль. Вы должны отпустить ее и перестать заниматься самоедством, Вы сами испепеляете себя изнутри. Так больше не должно и не будет продолжаться! – уверенно зная, что дальше делать, ответила Софья.
Она зашла в спальню и открыла шкаф. На дальней полке лежали аккуратно сложенные вещи Михаила. Достав футболку и шорты, она подошла к Григорию Васильевичу и тоном, не допускающим никаких возражений, сказала:
– Переодевайтесь, нам с Вами предстоит бессонная ночь.
Он лишь молча посмотрел на нее и, не задавая лишних вопросов, удалился в ванную. Тем временем Софья быстро завязала волосы, переоделась в свой комбинезон, раскрашенный всеми цветами радуги, и с улыбкой открыла дверь волшебной комнаты.
– Вперед! – пригласила она Григория Васильевича войти.
Вначале он просто стоял и слушал музыку. В это время Софья, делая вид, что не обращает на него внимания, кружилась, выводя на ватманах причудливые узоры. Через какое-то время он начал плакать так по-настоящему искренне, как плачут дети, когда им больно, не пытаясь этого скрыть от окружающих. Всё его лицо было мокрым от слез.
Она подошла к нему, взяла за руки и сказала:
– Закройте глаза и постарайтесь отпустить все мысли, позвольте своему подсознанию делать сейчас то, что хочет оно.
Григорий Васильевич закрыл глаза, а Софья, держа его за руки, стала плавно раскачивать под музыку то в одну, то в другую сторону. Когда мелодичное соло скрипки сменилось кульминационной вспышкой оркестра, она крикнула и повелительно сказала:
– Кричите громко, как только можете!
Сначала это было похоже на тупой, пронизанный болью горловой стон, но потом Григорий Васильевич закричал настолько громко, что его крик заглушил музыку, затем он стал рыдать в голос, а Софья взяла его руки, опустила в краски и почти приказала:
– Рисуйте под музыку всё, что хотите сказать! Рисуйте!
