За столом он рассказывает ей такие анекдоты, которые, как я думала, она никогда не стала бы слушать.
– Слыхали, как один старый джентльмен, женившись на молоденькой, пошел к врачу? Доктор, говорит он, у меня есть одна маленькая проблемка…
– Довольно, – говорит мамуля, но выслушивает анекдот до конца. – Ты смущаешь Хелен-Луизу.
От этой приписки «Луиза» на конце моего имени я избавилась повсюду, кроме дома. Клэр подхватил ее от мамули, и я сказала ему, что мне она не нравится, но он не унимался. Порой я чувствовала себя их малым дитятей. Я сидела между ними, а они пикировались и наслаждались едой, не забывая твердить мне, что я много курю и что, если я не перестану сутулиться, у меня будет горб. Клэр был – и остался – на двенадцать лет старше меня и, сколько я его помню, всегда был взрослым мужчиной.
Я помню, как встречала его на улице, и он тогда казался мне старым, по крайней мере таким же старым, как все остальные взрослые. Он из тех, кто в юности выглядит старше своих лет, а в старости, наоборот, моложе. Он вечно ошивался в «Квинс-отеле». Как и прочим Маккуарри, ему не нужно было трудиться в поте лица. Сидел себе в маленькой конторе и занимался непыльной работенкой – как нотариус, страховой агент или агент по недвижимости. Он и сейчас все на том же месте, фасадное окно там вечно мутное и пыльное, а в задней комнате зимой и летом горит свет. Там сидит мисс Мейтленд, старушка лет под восемьдесят, и печатает все, что он скажет. Если он не рассиживал в «Квинс-отеле», то проводил время с двумя-тремя друзьями, сидя вокруг обогревателя за карточным столиком, за нешумной выпивкой, а чаще всего – просто за беседой. Существует определенная категория мужчин, которых в Джубили, да и, полагаю, в прочих маленьких городках тоже, можно назвать «публичными людьми». Я не имею в виду, что они публичные
– Так он там со своей сестрой? – поинтересовалась мамуля, как будто я ей не говорила уже сто раз. Множество наших с мамулей разговоров повторяются. – Как там они ее называют?
– Хрюшка.
– Да, я, помнится, сразу подумала – самое то для взрослой женщины. Я помню, как ее крестили и дали ей имя Изабель. Задолго до того, как я вышла замуж, – я тогда еще пела в церковном хоре. На нее надели такую длинную, болтающуюся крестильную хламиду, ну, сама знаешь.
Мамуля неровно дышала к Клэру, но это не касалось остального семейства Маккуарри. Она считала, что чванство у них в крови. Помню, как год или два назад мы проходили мимо их особняка, и она что-то говорила там насчет не ходить по газонам
– Мамуля, через несколько лет я поселюсь здесь, это будет мой дом, поэтому не стоит говорить об Имении таким тоном.
Мы с мамой оглядели этот дом с темно-зелеными навесами и стилизованными староанглийскими вензелями «М», со всеми его верандами и витражными окнами в торцевой стене, напоминавшими церковные. Дом не подавал признаков жизни, но наверху лежала, да и сейчас лежит старая миссис Маккуарри – одна сторона тела у нее парализована, и она не может говорить. Днем за ней ухаживает Уилла Монтгомери, а Клэр – вечером. Старушку тревожат чужие голоса в доме, поэтому всякий раз, когда Клэр приводил меня к себе, мы разговаривали исключительно шепотом, чтобы она не могла меня услышать и впасть от этого в какой-нибудь паралитический припадок. Мама пристально посмотрела на меня и сказала:
– Забавно, что я не могу представить тебя с фамилией Маккуарри.
– Я думала, Клэр тебе нравится.
– Ну, разумеется, нравится, но я всегда думала о нем как о парне, с которым ты встречаешься по субботам, которого приводишь на обед в воскресенье, и никогда не думала, что вы с ним поженитесь.
– Подожди, увидишь, что будет, когда старая леди отдаст концы.
– Он так тебе и сказал?
– Это очевидно.
– Могу себе представить, – сказала мамуля.
– Не стоит обращаться со мной так, будто он оказывает мне милость, потому что, уверяю тебя, очень многие люди сочли бы, что все наоборот.
– Мне что, уже нельзя и рот открыть, чтобы ты не обиделась? – мягко спросила мама.
