Да, да, это я, тот самый, который…Приходы знакомых, труды и снега;Вот утро: опущены скромные шторы.Вот полдень: над чаем, согбен, я сижу…Но ночью, забыв свое имя и адрес,Я, детством объятый, сижу и строчу;Я вижу лица Боттичеллиев абрис,Я слушаю звук серафических слов…И через неделю, в свободное время,Различные люди приходят ко мне.Я громко читаю стихи перед всеми,А Муза за печкой – подобна сверчку.Послушав стихи, одеваются люди,Свои досвидания мне говорят,А я – католичеству старых прелюдийНад милыми клавишами предаюсьИ двигаю четки хвалительных нот,А Муза за печкой поет и поет…Но где-то взвиваются в воздух подтяжкиРазумных отцов над безумством детей;Роман неудачника и замарашкиПриходит к концу в вожделенных кустах;Летят телеграммы, тучнеют колосья,С пурпурной тряпицей танцует дурак;И медленно зреет не Божья, не песья,А наша людская тоска и любовь.Давно ли, недавно ли в Греции белойПифийская молвь населяла умы?Давно ль корибант пред своею Кибелой,Во жречество жертв погружен, ликовал?О, ты, одинаковость слова и позы,Всё те же в мечтах Золотые Века,Всё те же, даримые женщинам, розы,Всё те же солдаты, ведомые в бой…И вы, о, мои утонченные гости!Ушед, не стесняйтесь меня обругать:Как быть вам с избытком младенческой злости,Такой же невинной, как глупость и грусть?Так было, так будет, и так веселее.А мне уж оставьте, на бедность мою,Девичий цветочек, речную лилею,Сквозь нынешний день прорастающую.Я многое видел и вижу всё множе,Но лучшая радость – играя с детьми,Презреть перезрелые отчие рожи,Блеснуть на арене классических детств.Ах, память о детстве, о желтом крокете,О, Киев, о, Рим, о улыбки кузин…Я знаю, сограждане, что вот за этиПустые игрушки и смерть я приму.И знаю, что жизнь я свою, человечью,Ликуя в игре, пробегу со всех ног –Но Муза должна копошиться за печью,Но должен записывать горькую речь я,И лавровый должен мне сниться венок.ноябрь 1929, Петербург<p><strong>СОНЕТ</strong></p>А.П.Ш.Квартира снов, где сумерки так тонки,Где царствуют в душистой тишинеШкафы, портреты, шляпные картонки…О, вещи, надоевшие зане.Да, жизнь звучала бурно, горько, звонко,Но смерть близка и ныне нужно мнеВскормить собаку, воспитать ребенкаИль быть убитым на чужой войне.Дабы простой, печальной силой плотиЯ послужил чужому бытию,Дабы земля, в загадочном полетеВесну и волю малую мою,Кружась в мирах безумно и устало,В короткий миг любовно исчерпала.1929, Петербург<p><strong>«Убийства, обыски, кочевья…»</strong></p>
