— Глупец. Ты должен был понять, что она смертельно боится тебя. Что её выдали замуж насильно и она не сможет полюбить тебя. Или полюбит. Но только… если ты приложишь для этого усилия… и терпение. Разве ты не видел, как она отшатнулась, когда твои волосы случайно задели её руку?
— Но она была так спокойна, когда разговаривала и отвечала на мои вопросы. И даже взволновано посмотрела на меня, когда я явно заигрался с архиепископом.
— О, да! — язвительно ответил личный дьявол. — А ты не бываешь спокоен, когда не хочешь показать свои истинные чувства? Ты должен был понять по её подчеркнуто высокомерной осанке, что она горда и имеет характер. Что она не из тех, кто будет бросаться на шею, чтобы привлечь твоё внимание или оскорбительно отвечать, если ты ей не нравишься или отвратителен.
Жоффрей де Пейрак отрешенно посмотрел на себя в зеркало, увидел в нем то же, что и всегда — спокойное, обезображенное шрамами лицо. Разве только в глазах проскальзывали искорки гнева. Ему страстно захотелось вызвать того, кого он видел в зеркале, на дуэль, чтобы он ответил за свои притязания к его жене, за нанесенное оскорбление. Затем бросился на постель и уставился в потолок. Под потолком парил то ли маленький эльф, то ли юная ведьма, а может и оба сразу, но и у того и у другой были одинаковые глаза, глаза цвета безмятежной зелени, цвета ягеля.
— Вспомни, когда ты увидел её сидящей на диване с гордо выпрямленной спиной, отрешенной от всех и всего… И она повернулась, услышав тебя… что ты увидел?
— Бушующий океан, который сразу сменился спокойствием луговых трав.
— И ты не понял? Не понял, что с ней не будет все так просто? Ты не увидел, что она слишком молода и неопытна, почти девочка, когда ты спрашивал её о трубадурах и говорил об Овидии.? Что она ничего не знает о любви, никогда не была так близка с мужчиной, не умеет кокетничать и играть в любовные игры?
— Но её тело… Когда я её поцеловал… даже не по-настоящему страстным поцелуем, а нежным и ласкающим, почти мимолетным… её губы затрепетали, как будто ждали продолжения.
— Глупец! Она была до ужаса напугана… еще только, когда ты склонился к ней. И глаза закрыла не потому, что возжелала тебя так внезапно и страстно, а потому что не хотела ничего видеть. Как маленький ребенок, который испугался. Да, потом проснулось её тело и уже оно ею управляло. Можешь быть доволен. Ты разбудил её тело, получил его… и даже доставил ему удовольствие. Тебе этого достаточно?
Де Пейрак промолчал. Он знал, что после сегодняшней ночи (брачной ночи, с сарказмом подумал он) ему этого недостаточно. Он хотел всего — и её тела, и её души, и её любви.
— Что ты чувствовал, когда сжимал её в объятиях, ласкал и целовал?
И граф с болью вспомнил, что держал в своих руках бездушную, тряпичную куклу, или марионетку, которая только трепетала в его руках, тело её отзывалось на каждый поцелуй и прикосновение, но сама… сама она была почти безучастна. Она к нему не прикасалась со страстью, не обнимала, желая удержать, и не отвечала на его ласки. Её жесты и прикосновения были мимолетны и почти неосязаемы, не имели цели доставить удовольствие, ответить или проявить свое желание. Кроме единственного раза, когда она положила руки ему на плечи. Но этот жест скорее напоминал схватившегося за скалу, чтобы не упасть в пропасть. А он принял это объятие за желание.
Он, глупец, очарованный красотой её глаз, обликом, телом, которое, как ему казалось, проявляло покорность и желание. И охваченный жаждой обладать, потому что он как муж имел на это право, принял все это за приглашение к следующему действию пьесы, принял за неумелую любовную игру застенчивой и неискусной в таких делах молодой жены.
И свою ошибку понял только тогда, когда было уже слишком поздно. Когда он уже причинил ей боль, лишив девственности самоуверенно и эгоистично, не слишком вдумываясь в чувства и не заглядывая в глаза, желая получить удовольствие, а не доставить его… и увидел их… глаза… которые широко распахнулись, но не обещали абсолютно ничего. Глаза куклы, марионетки, с которой играют и она выполняет все желания. Желания её хозяина.
Но зло уже свершилось… Даже то, что она подалась навстречу, когда он на мгновение отстранился, все это было зовом её тела, а не души и сердца. Её сердечко молчало. Он открыл ей мир чувств, но не мир любви.
Да, она обладала телом жаждущим любви, чутким и отзывчивым, еще не оформившимся, но обещающим со временем стать прекрасным и обольстительным. Хотя оно уже и сейчас обольстительно и прекрасно, и трогательно, — отметил он. Это его и обмануло. Он принял ангела с пробуждающимися желаниями за Еву-соблазнительницу. И то, с какой непосредственностью, невинностью она почти сразу заснула… отрешенно и безмятежно… только подтвердило это. За все время она произнесла лишь несколько слов, уже в полусне и полном довольстве… «Я — это звезды».
И додумав до этого момента, Жоффрей де Пейрак расхохотался, весело и искренне, без свойственной ему иронии и без той злости, которая им овладела ранее.
