На пятьдесят четвертой ступеньке лестница уперлась в другую железную дверь, незапертую. Девочка вошла в нее вслед за добрым человеком, с женщиной-призраком за спиной. Их шаги отдавались эхом во тьме. Добрый человек открыл дверки своего фонаря, и девочка увидела на стенах тысячу лиц.
Они смотрели на нее отовсюду, куда ни глянь: старые и молодые, бледные и темные, гладкие и морщинистые, веснушчатые, в рубцах, красивые и не очень. Мужские, женские, мальчишечьи, девчоночьи, даже младенческие. Улыбающиеся, хмурые, жадные, гневные, похотливые, с лысинами и волосами сверху. «Это всего лишь маски», – говорила она себе, но почему-то знала, что это не маски.
– Тебе страшно, дитя? – спросил добрый человек. – Еще не поздно уйти. Ты уверена, что хочешь этого?
Арья, сама не зная, чего хочет, прикусила губу. Куда она денется, если покинет храм? Она раздела и обмыла сотню мертвых тел, мертвецы ее не пугают. Потом их уносят сюда и срезают с них лица – так что же? Она ночная волчица и не станет бояться каких-то содранных шкурок.
– Уверена, – выпалила она.
Жрец повел ее в глубину, мимо боковых коридоров. Стены одного туннеля были выложены человеческими костями, колонны из черепов подпирали свод. Вот еще одна лестница вниз – не вечно же они будут спускаться?
– Сядь, – велел жрец. – Закрой глаза. Будет больно, но сила без боли не дается. Не шевелись.
«Спокойная, как камень», – сказала она себе. Ей надрезали кожу острым лезвием, почему-то теплым. По лицу потекла кровь – ясно, почему ей велели закрыть глаза. Арья облизнула соленые, с медным привкусом губы и вздрогнула.
– Подай мне лицо, – сказал добрый человек. Женщина-призрак тихо зашуршала куда-то. – Пей, – сказал он, сунув девочке чашу. Она выпила кислое, вяжущее питье. Девочка Арья, которую она знала когда-то, любила лимонные пирожные. – Лицедеи меняют лица с помощью красок, колдуны создают иллюзии из света и тени. Этому ты тоже научишься, но наша наука труднее. Грим и даже чары не помеха для острого глаза, но твое новое лицо будет не менее подлинным, чем то, с которым ты родилась. Не открывай глаз и сиди смирно. – Он откинул назад ее волосы. – Это странное чувство, но ты не должна шевелиться, даже если закружится голова.
Сухая жесткая кожа нового лица намокла от ее крови и стала мягче. К щекам прилила кровь, сердце затрепетало, дыхание занялось. Чужие каменные руки сомкнулись на горле, но ее собственные руки, поднявшись к шее, ничего не нашли. Страх переполнял ее, мерзкий хруст сопровождался невыносимой болью. Перед закрытыми глазами плавала чья-то зверская бородатая рожа с искривленным от ярости ртом.
– Дыши, дитя, – сказал жрец. – Выдыхай свой страх, отгоняй тени. Он мертв, она тоже мертва. Ее боль осталась в прошлом. Дыши.
Девочка перевела дух и убедилась, что он говорит правду. Никто не душил ее и не бил. Ощупав дрожащей рукой лицо, она увидела на пальцах черные крупицы засохшей крови. Потрогала щеки, веки, обвела челюсть.
– Как было, так и осталось.
– Ты так думаешь?
Она не ощутила никакой перемены, но можно ли ее ощутить? Она провела рукой сверху вниз, как Якен Хгар в Харренхолле. Его лицо тогда заколебалось и стало другим, но с ней ничего такого не произошло.
– По-моему, да.
– Это тебе так кажется.
– Другие видят, что нос и челюсть у тебя сломаны, – сказала женщина-призрак, – одна щека вдавлена и половины зубов не хватает.
Девочка потрогала языком зубы – ни дыр, ни обломков. Чудеса, да и только. Значит, теперь она калека, уродка.
– Какое-то время тебя будут мучить страшные сны, – предупредил жрец. – Отец избивал ее так, что к нам она пришла сама не своя от страха.
– Вы убили его?
– Она просила дар для себя, а не для него.
«Надо было убить».
– Он тоже умер в свой черед, как все умирают, – сказал жрец, будто прочитав ее мысли. – Как умрет завтра еще один человек. Здесь нам больше нечего делать.
Глазные дыры провожали ее со стен, губы, как ей чудилось, перешептывались, делясь сокровенными тайнами.
В ту ночь она долго не могла заснуть. Среди лиц на стене она видела отца, леди-мать, трех братьев. Не своих, другой девочки. Она никто, и ее братья ходят в черно-белых одеждах. Рядом с ними висели певец, конюшонок, которого она убила Иглой, прыщавый оруженосец из гостиницы на перекрестке дорог, стражник, которому она перерезала горло в Харренхолле. И Щекотун с налитыми злобой дырами глаз. В руке у нее был кинжал, и она снова и снова вонзала его в спину этого гада.
Наконец ночь прошла, и в Браавосе забрезжил серый пасмурный день. Девочка надеялась на туман, но боги, как это у них водится, отказали ей в нем. Стоял холод при резком ветре – в такой день только и умирать. Сир Григор, Дансен, Рафф-Красавчик, сир Илин, сир Меррин, королева Серсея. Она беззвучно шевелила губами, повторяя их имена – в Черно-Белом Доме тебя всегда могут услышать.
В склепе хранилась одежда тех, кто приходил в храм испить из черного пруда – от нищенских лохмотьев до шелка и бархата. Маленькая уродка выбрала обтрепанный плащ, весь в пятнах, пахнущий рыбой зеленый камзол, тяжелые сапоги, надежно спрятала ножик.
