Пейдж повернулась на сто восемьдесят градусов.
– О… Привет!
– Так сегодня ты меня узнала.
Бад окутал ее своей бархатной улыбкой.
– Меа кульпа[124] за прошлый раз, – сказала она, смеясь. – Не узнать вундеркинда, по которому сходит с ума весь Бродвей, было непростительно. Я не видела твой «Трамвай „Желание“», но я приметила тебя еще в роли джи-ая в «Траклайн Кафе». Овация после твоего монолога… это была фантастика.
Она умолчала о том, что подружки из «Джибуле», хоть и тоже приметили на сцене красивого сумрачного джи-ая, потом никак не могли вспомнить его такое необычное имя. Брандон Марло? Барро? Барто? Уменьшительное Бад было примитивным, зато удобным.
– Меа кульпа принимается, – промурлыкал он, легко коснувшись шарфика девушки. – Но мне очень хочется потанцевать с тобой. Я иду в «Палладиум» в среду. Это будет моя последняя нью-йоркская гастроль перед долгим перерывом.
– Анна мне говорила. Ты уезжаешь в Лос-Анджелес? Сниматься?
– Обожаю, когда девушки с чарующим смехом говорят обо мне в мое отсутствие, – сказал он, проигнорировав вопрос.
Не меняя расслабленной позы, он ощупывал ее взглядом из-под густых бровей. В одной статье в «Бродвей спот» Эддисон написал о его «поразительной плотской силе под маской кошачьей лености». Эддисон умел найти самую сердцевину слов.
– В среду, – повторил Бад этим только ему свойственным говорком – казалось, слоги, перемежаемые вздохами, с неохотой падали с его губ. – Это у них лучший день. Я буду ждать тебя. В «Палладиуме».
Пейдж заметила Лестера Лэнга, который вышел из аудитории и направлялся к ним. Она смутилась. Ей полагалось уже быть на занятиях.
– Добрый день, мисс Гиббс. Привет, Бад.
Что-то мелькнуло в глазах преподавателя, когда он перевел взгляд с Пейдж на Бада, с Бада на Пейдж, и она зарделась, сама не зная почему.
– Мы скоро увидим тебя в фильме Гэджа? – воскликнул он, крепко хлопнув Бада по плечу. – Ты счастливчик, старина.
Впервые она увидела у него такое лицо. Золотистые глаза заблестели, смягчился жесткий взгляд. Бад оперся о стену, выставив вперед бедро.
– Брось, – фыркнул он. – Тебе-то светит Куба. Тоже неплохо. Ты едешь с Ли и его «Большим ножом»?
Лестер, не убирая руки с лопатки Бада, отмахнулся другой – прямо-таки сама скромность и простота.
– Мистеру Страсбергу не нужен ни я, ни кто другой. Он всего лишь доверил мне дополнительную программу. Я везу коротенькую пьесу с моей группой.
Пейдж тотчас навострила уши.
– С
– А куда денутся остальные? – осведомился Бад, перенеся тяжесть тела на другое бедро.
– Я договорился с Ютой. Она возьмет их в свою мастерскую.
Сердце Пейдж мучительно сжалось. От досады. От гнева. От бесконечного горя. Стрела попала в цель… она всё поняла. Ее не будет среди избранных. С первого дня Лестер Лэнг ее ненавидел, он ненавидел всё, что она делала. Лучше расстаться с иллюзиями, если Бог без конца сводит на нет все твои усилия.
– «Большой нож» начинает обкатку. Первые представления пройдут в Гаване, – продолжал преподаватель. – Премьера на Бродвее в конце марта.
Бад с силой хлопнул ладонью о ладонь Лестера.
– Везунчик-то ты! Тебе – горячие кубинки. Мне – старлетки-губки-бантиком с Западного побережья.
Пейдж вслушивалась, всматривалась в лица, точно серая мышка в кулисах. Надменная маска Лестера исчезла. На него, как на всех, действовало неотразимое обаяние Бада. Преподаватель вдруг как будто вспомнил о студентке.
– Урок уже начинается, мисс Гиббс.
– Я… я как раз шла, – пробормотала она.
– Моя вина, Лес. Мадемуазель не любит мамбо, и я потребовал объяснений за все разы, что она меня продинамила.
– Бад! – возмутилась Пейдж, залившись краской. – Но я… Я не…
И снова его обволакивающий насмешливый взгляд из-под темных ресниц.
– Урок начинается, мисс Гиббс, – повторил Лестер Лэнг.
Она повернулась на каблуках, чувствуя, как пылают щеки.
– «Палладиум»! – произнес ей вслед тягучий голос Бада. – В среду вечером…
Преподаватель вошел вскоре после нее. Он постоял немного на возвышении, держа руку в кармане.
