Ее голос стал медленнее, тише, ниже. Налив даже стыдно стало, что посмела жаловаться на свой удел. И это женщине, сожалеющей об утрате какого-то страшного ножа, которым ее хотели убить, и точно принесшего ей невообразимую боль. А теперь она просто уставилась потухшим взглядом в огонь, и хоровод тяжелых мыслей уводил ее все дальше отсюда.
Тут уж Налив решила проявить себя: чай она здесь не для печалей чужих, да и опыта нянчиться с сестрами у нее было предостаточно. В конце-то концов, перед ней в теплой воде отмокает женщина – что бы там она о себе не думала. Налив обошла кадку и села на колени позади, она принялась пальцами гладить ей голову и расчесывать волосы.
– Какие у тебя волосы! Длинные, черные с пепельным отливом, грива пышная, а сам волос тонкий и сухой. С иных ходят – жир скребком можно снимать...
Голова Октис была податлива и на движения рук, и на уговоры.
– А я и не мою их подолгу, а они все равно чистые. – Ответила она. – Так уж мне свезло. Только ходила я без них долго, мастера велели нам скоблить себя от ног до черепушки. И ведающие соглашались. Только мастерам больше надо было, чтобы волосы нам не мешали, а ведающие от нас болезни так отгоняли…
– А страшные они – ведающие? В деревне их боялись...
– Да дураки в твоей деревне сидели! Ведающие, может, и странные, и мы – простые, их не понимаем, но на то они и ведающие, чтоб знать обо всем больше. И не злые они, просто нас всех за детей малых считают: вроде и заботиться надо, но какой спрос с дурачка?
– У тебя за волосами змея... – Наконец, заметила Налив, когда распознала рисунок за густыми прядями.
– ... и знаки боевые. Вот ведающие нам их и начертили навсегда,
– И как?
– Как? Больно было, когда писали. И голова болела потом. А если про пользу их... так многих, кого я знала, нет уже. И Змей уже нет, и не покрыто их имя доблестью, какой следовало бы. Но я-то жива? А ведь могла бы и помереть давно. Сколько уж сезонов несет меня, хоть смысла-то и немного...
Октис, вырвавшись из объятий Налив, наклонилась вперед и погрузила голову в кадку. Ее волосы расстелились по поверхности воды. Пока она сидела так, Налив вернулась к камину, и, как только клиентка вернулась в прежнюю позу и разгладила мокрые волосы, подбавила в кадку кипятка.
– Ну а теперь ты уже достаточно раскисла. – Добавила хозяйка и подбросила в огонь еще одно полено. – Вставай, и я буду натирать тебя опилками.
Теперь уже Октис, послушно вставая на ноги, оценила перемену их ролей.
– Ставь ведро на скамью – я сама себя натру.
Налив поставила, Октис зачерпнула муку и стала растирать по рукам, плечам и груди. Налив тоже зачерпнула горсть, хоть и осторожно, но притронулась до сплетения бугристых шрамов на спине.
– Все равно ты сама не везде хорошо натрешь. – Оправдалась она, когда клиентка вдруг дернулась от простого прикосновения.
Налив не остановилась, но, чем дальше, тем больше она сомневалась в своем решении, чувствуя чужую дрожь каждый раз, когда дотрагивалась до израненного тела. Она перешла со шрамов на чистые участки кожи, но и тогда эффект не исчез. Еще какое-то время клиентка натиралась самостоятельно, но потом движения ее начали замедляться. Налив заметила это, но ничего уже не могла поделать с чувством надвигающейся опасности.
Октис остановилась.
– Лезь в кадку. – Вдруг приказала она.
– Это еще зачем? – Испугалась Налив.
– Просто лезь в кадку! – Клиентка развернулась и посмотрела на нее сверху-вниз.
– Что-то не так?
– Я натру тебя. – Как только могла Октис изобразила дружелюбие, но голос ее приказывал и принуждал. – Это… просто привычка. Ты помогаешь мне – я помогаю тебе. Ну? Лезь в воду – я сказала! Мы в борделе: не строй из себя неожиданную монашку.
Октис отошла. Налив, почти оглушенная быстрой переменой чужих настроений, с вновь пробудившимся страхом перешагнула в кадку и окунулась.
Они стали растирать по коже друг друга древесную муку: молча, по очереди, будто каждая новая горсть опилок и место применения были ответными на горсть и выбранное место другой. Затем они погрузились в воду, не сразу уместив ноги в тесноте кадки. Опилки расплылись по поверхности воды, чуть не пролившейся через край.
Налив все повторяла за Октис. Поднялась, когда поднялась она. Начала заново растирать муку в ответ на прикосновения к ней. Страх не утихал. От былого завоеванного обеими чувства доверия не осталось и следа, только нависающие молчание и тревога. Чужая дрожь всецело перебралась на Налив и теперь трясла тело без остановки. Расстояние между ней и клиенткой казалось ей каким-то уж слишком угрожающим – подходящим для ударов, оплеух и затрещин, уже пережитых ею в этих стенах. А отдалиться назад – словно только попытаться сбежать, но вовсе не уйти от них.
