Почему я так легко согласился следовать советам Мари-Солей? А истерики и гнев Ники, все ее уловки, интриги и угрозы не смогли заставить меня изменить привычный образ жизни. Я чувствовал, что не способен дать моей совести-судье достаточно вразумительный ответ. Отныне у меня появились табу. Даже сама мысль о том, что можно провести ночь вне дома, предаваясь разгулу, казалась мне кощунственной. Неистовое желание отправиться на покорение сладеньких женских пещерок больше не разгоралось пожаром в моей душе. Моя жизнь с Мари-Солей протекала в некоем замкнутом пространстве, где все делилось на двоих. Я подробно рассказывал любимой о моих планах на день. Мы вместе планировали семейный бюджет. Мы вместе ставили цели и работали, как крошечное предприятие, самым тщательным образом заботящееся о том, чтобы во всех бухгалтерских книгах царил безупречный порядок. И так, несмотря на проблемы с налогами, банковскими счетами, неоплаченными чеками, письмами без ответов. Управление по брачным делам, постоянно напоминавшее о своем существовании, доставляло нам массу хлопот. Временами я задавался вопросом, хватит ли у меня сил все контролировать, предвидеть, улаживать. И тогда разом, даже не крикнув «поберегись», я срывался с цепи, рушил ровный фасад будней и вносил в нашу жизнь немного возбуждения, немного суеты, немного беспокойства. Но, как истинный верующий, искупивший свои былые грехи и вернувшийся в лоно церкви, я лишь размахивал скелетом моих давно забытых развлечений. Мари-Солей переживала подобные моменты моих заблуждений, как неизбежное стихийное бедствие, она примеряла плащ из холодного гнева, горького разочарования и тихого плача, и я раскаивался, что нарушил плавное течение наших дней. Ведь я прекрасно осознавал, что время трюкачества и неистовства осталось далеко в прошлом и уже никогда не вернется. Я испытывал по нему что-то вроде тихой ностальгии, я уяснил со всей очевидностью: нам удалось построить наш личный земной рай. Он не походил на ту картину, что я нарисовал себе в молодости: непрерывный праздник, бравурная музыка, серенады в лунном свете и оргии плоти в огне. Этот рай оказался тихим озером, укрытым в кратере жизни. Волны, подгоняемые ветром, оживляли рябью его поверхность, разбивались о берег, но не затрагивали глубин. Игра солнечного света порождала умиротворяющую тень будней, которая не давала сгореть цветам нежности. Мы любовались полетом птиц и видели в них вестниц высших сил, благословляющих нас небес. Мы бросили якорь в это озеро на века и века, предаваясь лишь тихим радостям, пробуя маленькими глотками в утренней прохладе мира горячий ароматный кофе.
Мое творчество пользовалось все большим успехом. Все утверждали, что в нем бьется сердце моей новой жизни, и похвала дождем проливалась на Мари-Солей. Серьезная и работящая женщина сумела вычленить из хаоса моей души редчайший дар живописца, который примирил меня с родным краем. Моя возлюбленная сдавала один экзамен за другим и двигалась вверх по служебной лестнице. И хотя мы не купались в деньгах, мы превратились в одну из тех семейных пар, что внушают мужчинам и женщинам уверенность в завтрашнем дне, в возможность счастья без затей. Мы не жили в великолепной вилле с бассейном. Мы не разъезжали на кругом джипе. Мы не выстреливали в воздух сотней пробок от шампанского. Мы не носили одежду от модных кутюрье. Но мы владели ни с чем не сравнимым благом: нам было хорошо вместе, и мы посвятили нашу жизнь созиданию.
Ника пребывала в полной уверенности, что все это процветание нагло украли у нее из-под носа, ведь это именно она — непризнанный садовник — посеяла семена в бесплодную почву долгих лет моего бегства от семейного очага. Она требовала правосудия, но, кроме судей, никто больше не желал ее слушать. Да и она сама толком не знала, в какой форме ей должны возместить ущерб. Она разглагольствовала о деньгах, об алиментах, о нанесенном уроне, об ущемлении интересов, о том, что я зарабатываю астрономические суммы от продажи моих картин. Но я не мог дать ей тех денег, что она хотела, да и проблема была совсем не в них. Я догадался, что она жаждала заполучить часть моего успеха, она мечтала, чтобы признали ее заслуги, вспомнили о том, что ее существование всегда было неразрывно связано с моим, что мы вместе составляли планы грандиозных полетов, которые так и не сбылись. Я представил себе ужасающую картину: орел с оторванным крылом, который не может подняться в воздух и орошает кровью землю вокруг себя. Я перенес мое видение на холст и до сих пор отказываюсь продавать эту работу. Картина принадлежит только Нике.
Это произведение позволило мне осознать мои ошибки. Все мои теории любви оказались ложными. Все это никак не было связано ни с прошлым, замешанным на рабстве, ни с глубокими ранами, нанесенными стране самой историей. Мне вновь следовало вернуться к истокам. Что же случилось в самом начале?
