Когда Тони устало дополз до душа, из кухни тянуло одуряюще вкусным ароматом жареной курицы. Поэтому быстренько сполоснув свое тельце, благо не угораздило родиться верзилой, чтоб три часа намыливаться, наскоро обтёрся, натянул штаны и футболку, и поскакал на запах.
На огромном блюде в масле сиротливо плавали четыре куриных голени в окружении нетронутых листьев салата и двух ломтиков запечённого картофеля. Учитывая, что голени покупались и употреблялись в количестве не менее шестнадцати-восемнадцати штук, было из-за чего расстроиться.
- А почему всего… - одна из ножек стремительно перекочевала в зубы великана. – три ножки?
- Кура была маленькая, - хохотнул Пашка и потянулся к блюду, за что тут же получил по рукам от подскочившего блондина.
Разумовский утащил всё блюдо со стола и расположился с ним на кухонном шкафчике. Две пары глаз сопроводили его действия напряженными взглядами.
- Сними свою задницу с рабочей поверхности, - потребовал Стёпа. – Я там готовлю, между прочим.
- На днях тебя это не сильно беспокоило, - язвительно отшил его Тони, с наслаждением впиваясь зубами в сочное мясо.
Запрыгнувший в форточку кот понял, что катастрофически всё пропустил, умостил своё откормленное брюхо у ног блондина и беззвучно открыл пасть.
- Не ори на меня, животное! – возмутился Разумовский, запихивая в рот ломтик картошки с листом салата.
- Дай киске кусочек, - вступился Стёпа.
- Иди в баню, гринписовец! Это моё! Мне самому мало!
- Эгоист, - процедил великан.
- Это я эгоист? Может, я тебя изнасиловал?! – прокричал Тони и резко осёкся, вспомнив про присутствие третьего лица.
- Та-а-а-ак, - совсем по-отцовски грозно протянул Пашка. – А теперь рассказывайте, голубки, что тут творится, – и уселся поудобнее, откинувшись на спинку стула, и скрестив руки на груди.
Стёпа зло зыркнул на рассеянно жующего блондина и неохотно сообщил:
- Мы поссорились… немножко… и я перегнул палку…
- Меня ты перегнул, - продолжая жевать, обвиняюще ткнули в его сторону обглоданной ножкой.
- Это не насилие! Ты не сопротивлялся! Ты подмахивал, мать твою! А потом кончал с такими стонами, что шлюхи у вокзала сдохли от зависти! Что ты теперь жертву маньяка изображаешь?! – закричал великан, подскакивая к Тони.
- То, что я получил удовольствие, не значит, что я был согласен! – выплюнул Разумовский Стёпе в лицо вместе с волокнами салата. – Извини, - пробормотал он и протер лицо великана, «случайно» подвернувшейся под руку жирной тряпочкой.
Павел смутился, но быстро взял себя в руки и продолжил допрос:
- Вообще-то, если не интересуешься желаниями партнёра, это, наверное, всё-таки насилие… по большому счету…
Степан послал ему печальный взгляд, достойный преданного соратниками Цезаря. Парень нервно потер лицо руками.
- Не будем заострять на этом внимание, - предложил он.
- Это еще почему, - заупрямился Тони, всё еще надеющийся хотя бы на простые извинения.
- Потому что это не главное, - заверил Павел, которому явно было некомфортно обсуждать подробности сексуального характера, и поднял руку, чтобы остановить готовый хлынуть из блондина поток возражений. – Из-за чего вы поссорились?
- Он мне изменить хотел, - заявил великан, старательно отмывая лицо над мойкой.
- С какого переёбу я тебе изменить хотел? – искренне удивился блондин, дожёвывая последний листик салата. – Совсем меня мясом не кормят здесь, скоро на газон пастись отправят...
Стёпа вытащил из холодильника непочатую палку колбасы и ткнул ей в выдающийся нос Тони.
- Вот, жри своё мясо.
- Очень смешно, - усмехнулся Разумовский, перехватывая снаряд. – Откуда в колбасе мясо? Это диетический соевый продукт, - палка, после короткого полёта, вернулась в руки великана. – Не надо мне ничего.
Блондин плавно перетёк в вертикальное положение и полез за джезвой, плеснул в неё ледяной воды, но не успел насыпать кофе. Его резко дернули за плечо, разворачивая:
- Вот именно, блядь! Тебе нихуя самому не надо! Только сидеть в своей привычной норке, жрать всё, что свалить не успело, пить эту отраву литрами, курить одну за другой и жалеть себя бедного обосранного! Ой, прости, непонятого! Не любят тебя, лялька? Бедняжка приёбнутая! А ты кого-нибудь любишь?! Хотя бы себя, а?! А ты вообще себя любить даёшь?! Да хер с тобой, сиди в своей раковине и думай, что бережешь жемчужину своей ранимой души! Но и мне жизнь не отравляй! – Стёпа схватил Тони за руки, принялся трясти, расплёскивая холодные брызги воды из джезвы.
Пашка, парализованный происходящим, не в силах покинуть театр действий, сидел, не шевелясь, и старался дышать через раз.
