Макс рассеянно кивает, размышляя над тем, что сейчас услышал. Она ошибается, думает он, но вслух это не произносит. По крайней мере, на его счет. Он тоскует не по исчезнувшему миру, а по вещам много более прозаическим. Едва ли не всю жизнь он пытался выживать в этом мире, устоять на ногах, зная, что если упадешь — затопчут. Когда же это все-таки произошло, было уже слишком поздно начинать сначала: жизнь перестала быть бескрайним охотничьим заповедником, полным казино, дорогих отелей, кают первого класса в трансатлантических лайнерах и спальных вагонов в курьерских поездах, и элегантная манера закуривать или безупречно ровный пробор уже не могли принести удачу человеку молодому и отважному. Отели, поездки, города, люди — все, как с исключительной точностью сказала только что Меча, лишилось былой привлекательности. И ту старую Европу, которая танцевала когда-то в дансингах и на балах «Болеро» Равеля и танго «Старая гвардия», уже не разглядеть через посверкивающее в бокале шампанское.
— Боже мой, Макс… Ты был обворожителен… Этот твой элегантный и одновременно порочный апломб действовал безотказно.
Она пытливо вглядывается в него, словно отыскивая на постаревшем лице черты юного красавчика, которого знала когда-то. А Макс послушно, несколько бравируя своим особенным стоицизмом — на губах играет мягкая улыбка человека, смирившегося с неизбежным, — позволяет себя изучать.
— Красивая была история, а? — с нежностью произносит наконец Меча. — Ты и я. «Кап Полоний», Буэнос-Айрес и Ницца.
С полнейшим хладнокровием Макс молча перегибается через стол и подносит к губам руку женщины.
— Ты не верь тому, что я сказала тебе в прошлый раз, — Меча благодарит за поцелуй просиявшими глазами. — Ты великолепно выглядишь для своего возраста.
Макс с приличествующей случаю скромностью пожимает плечами:
— Да нет… Я такой же старик, как всякий, кто знавал любовь и разочарование.
На ее звонкий смех оборачиваются из-за соседних столиков:
— Ах ты, отпетый пират! Верен себе!
— Чем это? — отвечает Макс не моргнув глазом.
— Ты помолодел на тридцать лет, когда произнес эти слова… И лицо сделал такое же непроницаемое, как тогда, на допросе в полиции…
— Какой еще полиции?
Теперь смеются оба. Бурно и искренне.
— А вот ты хороша, — говорит он потом. — Ты была… Я никогда не встречал женщины красивее тебя… Самое совершенное существо. Казалось, ты идешь по жизни с фонарем, освещающим каждый твой шаг. Как те киноактрисы, что вроде бы воплощают в жизнь мифы, которые сами же и творят.
Меча внезапно становится серьезна. И спустя минуту неохотно улыбается. Будто откуда-то издали.
— Фонарь давно погас.
— Неправда, — возражает ей Макс.
Меча снова смеется, но на этот раз иначе.
— Ну, довольно, довольно. Мы с тобой — два старых лицемера, лгущих друг другу, пока молодежь танцует.
— Ты тоже хочешь потанцевать?
— Не смеши меня. Старый глупый бесстыдник.
Музыка тем временем сменилась. Певец в накладке на темени и пиджаке без воротника устроил себе передышку; звучат такты инструментальной композиции «Crying in the Chapel»,[38] и пары в обнимку топчутся на танцполе. Среди них и Хорхе Келлер с Ириной. Она склонила голову к нему на плечо, а пальцами обхватила его затылок.
— Настоящие влюбленные, — замечает Макс.
— Не уверена, что это подходящее слово. Тебе бы посмотреть, как они анализируют партию, сидя за доской… Она бывает неумолима, а Хорхе превращается в настоящего тигра. Рассудить их может один Эмиль Карапетян… Но подобное сочетание оказывается очень действенно.
Макс внимательно оглядывает ее:
— А ты?
— Ну-у… я ведь тебе уже сказала: я — мать. И, вот как сейчас, остаюсь в стороне. И со стороны наблюдаю. Всегда готова покрыть любые и всякие издержки… Я — обеспечиваю. И постоянно помню свое место.
— Ты могла бы жить своей жизнью.
— А кто тебе сказал, что эта жизнь не моя?
Она слегка постукивает ногтями по сигаретной пачке. Потом вытягивает одну, и Макс предупредительно дает ей прикурить.
— Хорхе очень похож на тебя.
Меча, выпустив дым, смотрит на Макса как-то опасливо:
— Да? Чем же?
— Ну, внешне, разумеется. Высокий, тонкий… И когда улыбается, в глазах появляется что-то такое, отчего они напоминает твои. Что собой представлял его отец-дипломат? Я плохо помню его. Приятный такой, изысканный господин, да? Мы ужинали в Ницце… И было, кажется, еще что-то.
Меча в сероватых спиралях дыма, тающего под легчайшим ветерком с моря, которое — совсем рядом, слушает с любопытством.
— Тебе не приходило в голову, что отцом Хорхе мог бы стать ты?
— Я умоляю тебя, не говори ерунды.
— Вовсе не ерунда. Задумайся на минутку. Сколько лет Хорхе? Двадцать восемь. Сопоставь.
Макс беспокойно ерзает на стуле.
— Ради бога… Это мог быть…
— «Кто угодно», ты хочешь сказать?!
Она, кажется, обижена и уязвлена. И, затуманившись, резко ввинчивает, давит сигарету, растирает ее в пепельнице.
— Можешь не тревожиться. Он не твой сын.
Макс тем не менее не может выбросить эту мысль из головы. Он продолжает угрюмо размышлять. Делать нелепые подсчеты.
— Но тогда, в последний раз, в Ницце…
