Постхогвартс. Послевоенное время, когда победа осталась за стороной Света. Все, кому положено быть счастливыми – счастливы, остальные… приспосабливаются к жизни как умеют.
Слабость.
Давно привык видеть их лица: бледные и равнодушные в свете настольных ламп. Руки с коротко остриженными ногтями, безучастный взгляд двух льдин на белой равнине крайнего севера. Они, как белые ситцевые киты, тонущие в бумажных океанах.
Стерильные, бездумные, бессердечные.
Я почти смирился с мыслью, что одинок и идти мне некуда, кроме крошечной комнатушки, спрятанной в чреве одного из многоквартирных домов на западе Лондона. И это не плохо. Каждый день, когда я трезв, могу видеть закаты. Разноцветное безумие в небе. Алые цветы. Вдыхать шлейф духов ветра, когда он врывается в комнату сквозь старые рассохшиеся рамы.
Но я не смотрю. Когда я трезв — это значит лишь то, что не нашлось денег на наркоту.
И тогда вечер застает меня в пути к одной из маггловских клиник, где раз за разом я предъявляю поддельный документ, спасающий меня от страшных ломок — справку, которая дает мне право на укол морфия.
…
Закончив заполнять карточку, тучная медсестра выплывает из-за стола и подходит ко мне, сидящему на кушетке. Любая из них, каждый раз разных, понимает — той болезни, что указана в карточках, не существует, и я… просто пришел за дозой.
Молчу на немой вопрос, взглядом указывая на оголенное предплечье. Тень брезгливости торопится проскользнуть по лицу медсестры, но женщина все же берет меня за руку. Серая змея медицинского жгута привычно сжимает сосуды, и я доволен. Всё это значит, что скоро станет легче, пересохнет струйка пота, бегущего по спине, уймется дрожь больше похожая на землетрясение.
Прежде, чем сделать укол, медичка задерживает взгляд на моем лице и, стараясь придать голосу твердости, торопится предупредить:
— Ты только здесь не отрубайся. Уходи потом поскорее.
Я киваю, не в силах думать ни о чем, кроме шприца, наполненного прозрачной жидкостью.
Она все медлит и ведет по венам, чуть нажимая, разыскивает ту самую, верную. И это больно, я знаю, что…
— Все выжег, ни одной не осталось, — озвучивает она за меня и, хмурясь, ослабляет шнур, — давай другую руку.
И в каждом жесте, взгляде, слове ее брезгливость. Она бы сама сейчас вытерлась дезинфицирующим тампоном, она бы даже вымылась, прополоскалась изнутри, но не может вслух высказать своих мыслей. Под печатью на моей справке тонкая неровная подпись: профессор Блейз Забини.
Большая шишка.
Бывший школьный приятель — маговская шлюха, торгующая смертью и в мире волшебников, и среди простецов. И если среди чародеев подобное карается поцелуем дементора, то среди магглов спрятаться не в пример легче. Да и прибыльнее.
Он не берет с меня денег то ли из жалости, то ли в своих целях, а может быть понимает, что взять с меня нечего, ведь имущество Малфоев конфисковали сразу после смерти матери и ареста отца, а я… так и остался на улице…
Один.
Сначала все шло вроде бы неплохо. Помогали старые друзья, приятели, у которых можно было перекантоваться неделю-другую. Нотты, Креббы, Гойлы — все они избежали правосудия, и они относились ко мне — сыну старых друзей, как к дорогому гостю и… через некоторое время намекали, что пора бы уже и честь иметь.
Я имел ее до тех пор, пока не встретил в одном из баров школьного друга Блейза Забини. В отличие от меня, донашивающего старые мантии и костюмы, приятель выглядел франтом. Деньги у него тоже водились, причем немалые, судя по тому, как плотно был набит объемный кошелек золотыми галеонами.
Чувство зависти змеей зашевелилось в животе, хотя Забини не вызывал во мне столь острой неприязни, как остальные, чьи родители избежали ответственности. Ведь вся семья приятеля, так же обескровленная, отбывала немалый срок в Азкабане. Он сам избежал подобной участи лишь потому, что в момент финальной битвы находился в Хогвартсе.
Глядя, как я давлюсь очередной порцией дешевого виски, и видимо перехватив мой взгляд, путешествующий по его тарелке, он, внимательно оглядев меня с ног до головы, протягивает меню.
— Угощаю, Малфой, — приглашает он.
— Спасибо, друг, — ответил я, и будто оправдываясь, быстро добавил, — сейчас дела идут не очень хорошо. Пока вся эта шумиха вокруг нашей фамилии не утихла, я не могу даже работу найти.
Голос мой звучит жалким, и хотя я пытаюсь придать тону гордости, у меня плохо выходит. Друг смотрит, и во взгляде его проскальзывает что-то холодное, непонятное, вслух же он говорит:
— Работу говоришь? С каких это пор Малфои встали на биржу труда?
— Редко читаешь газеты, Блейз, — горько усмехаюсь я, — иначе бы узнал, что я последний из Малфоев, оставшийся на воле.
Остаток ужина помню смутно, лишь несвязные хмельные фразы и длинная очередь бутылок. Я был пьян, но не от количества спиртного в крови. Слишком уж сильно напомнил тот вечер, прошлую мою жизнь, и так же не деликатно указал, что прежнего меня уже никогда не будет.
Закуски сменялись новыми блюдами, и обоняние тревожил аромат любимых приправ. И когда чуть позже за столом оказались две ярко-накрашенные ведьмы, которые были бы не прочь поехать вслед за щедрыми господами, я с трудом вспоминал под женскими руками, путающими мои волосы, что не могу провести с ней время в роскошных спальнях Малфой-Мэнора.
