Хотя письмо и было написано в привычном склеповском духе, Тане оно понравилось. В качестве соседки по комнате Гробыня была невыносима, но Таня успела по-своему привязаться к ее шуточкам. Во всяком случае, с Гробыней Таня Гроттер все время оставалась в форме. К тому же – и этого у нее не отнять – Гробыня придерживалась своего собственного стиля. Надутая Пипа, превратившая комнату в гардероб, нравилась Тане куда меньше.
И еще одно не могло не броситься Тане в глаза. Обладая острым внутренним зрением, она способна была видеть суть каждого человека, не слова даже, а то, что стоит за ними. Теперь она ощущала, что Гробыня скучает по Тибидохсу и что эта тоска постепенно делает ее глубже.
– Ну чего там? Для меня ничего нет? – спросила Пипа.
– Гробулька советует тебе бортануть Жикина. Хотя бы на пару свиданий. Это его шелковым сделает, – сказала Таня.
– М-м-м… Она так думает? Не, навряд ли… – протянула Пипа. – Для долгого динамо у него Лоткова. Представляешь, каким самовлюбленным индюком надо быть, чтобы этого не просечь? Хотя можно с Катькой договориться, она Жорику в полночь где-нибудь на крыше назначит, а я в час в подвале. Обе опоздаем, и будем его по зудильнику дергать – с крыши в подвал и обратно. Пускай побегает. Устроим ему гормональную физкультуру. Как думаешь, сработает?
– Должно сработать, – сказала Таня.
Она невольно подумала о Пуппере. Может, она своим упрямством делала то же самое? Устраивала Гурику гормональную физкультуру, ставя англичанина в положение, когда он не мог получить то, чего хотел? Да, скорее всего, так оно и было. Ответь она Пупперу взаимностью, он разлюбил бы ее за три месяца и ушел бы к какой-нибудь англичанке из своего фэн-клуба. Еще через три месяца – от англичанки к француженке, от француженки – к китаянке, и так бы и бродил до полного истощения драконбольного таланта. А потом попал бы под крылышко к своей тете, и она, подправив его ослабленное здоровье магической микстуркой, подыскала бы Гурию подходящую спутницу жизни из тех, что играют на рояле, вышивают крестиком, готовят вполне съедобный суп из поганок и не забывают благодарить тетю за доставленное счастье.
После уроков, когда выдалась свободная минутка, Таня зашла к Ваньке. Валялкин лежал поверх одеяла в синей байковой пижаме, из-под которой выглядывала до боли знакомая майка, почти обесцветившаяся от множества стиральных заклинаний.
Ягге, находившаяся во вполне приличном для ее лет настроении, шептала на отвар девясила. Ягун вертелся поблизости и развлекал Ваньку.
– Поднимите ноги через сторону вниз! Разведите голову шире плеч! Глубоко дышите жабрами! – восклицал он, передразнивая лопухоидную утреннюю зарядку.
Хохоча вместе с Ягуном, Ванька пытался следовать его нелепым командам, поднимая ноги и вертя головой. Увидев Таню, оба – и Ягун, и Ванька – перестали смеяться и мигом стали серьезными.
«Ну вот, только настроение им испортила! Неужели у меня такой тухлый вид? И вообще, если Ванька меня любит и страдает, то с какой радости он сейчас ржал как скакун Буденного?» – раздраженно подумала Таня.
– Как тебе мое здоровое обаяние шизофрении? Впечатляет? – поинтересовался Ягун.
– Впечатляет. Ты на тренировку-то идешь? – спросила Таня, бережно опуская на пустую кровать футляр с контрабасом.
Она специально захватила его, чтобы не подниматься потом на Жилой Этаж, где Пипа устраивала для всех желающих дефиле. По ее замыслу, демонстрация одежды должна была плавно перейти в попойку. Спиртное вызвался достать Гуня через купидончиков. Теперь главная стратегическая задача была отвлечь Поклепа, у которого был потрясающий врожденный нюх на алкоголь.
Хотя ничего еще не началось, Таня уже заранее знала, чем все закончится. Дусе Пупсиковой станет плохо (и обязательно почему-то возле Таниной кровати), Гуня с кем-нибудь подерется, а Пипа нарядится в длинное белое платье и будет бегать по коридорам, таская за собой на поводке Жору Жикина. Это называлось у нее играть в даму с собачкой.
А в финале, извергая из ушей серный дым, придет статуя командора – Поклеп, которого расхрабрившаяся Пипа при всех назовет Клёпой. Он будет топать ногами и насылать сглазы…
Посидев немного вместе с Таней и Ванькой, которые даже не разговаривали, а просто изучающе смотрели друг на друга, Ягун ощутил напряжение и умчался.
– Не-а, когда начинается вся это любовь-морковь с разборками, настоящему чистожанровому другу уже делать нечего. Ощущаешь себя телегой с дисковыми тормозами! – сказал он на прощанье.
– Знаешь, по-моему, он обиделся, – сказала Таня.
– Ягун не может обидеться. Во всяком случае, обидеть его трудно, – возразил Ванька.
– Почему это трудно?
– Как тебе сказать. Я это чувствую, а вот чтобы объяснить… Ягун каждую секунду видит всех и самого себя с десяти разных точек зрения. Он и сам себе смешон, и мы ему смешны – в общем, обидеться он не может, точно, – сказал Ванька.
