Танина смерть полностью

Жила она в маленьком городе, в пятиэтажной хрущевке. Других там и не было, а в те времена, когда она там жила, похорон было много. Таня, у которой едва ли не каждый сезон являлось новое суеверие — спичку тянуть, монетку кидать, платочек завязывать по-особенному (никто не советовал, до всего доходила сама, собственным шестым чувством, к посоветованному, напротив, отнесясь с глубочайшим недоверием и смущением, — хотя, много позднее, окрестится в католической церкви и будет без чрезмерного рвения усердной прихожанкой. Но тут нам от ворот поворот), — в то время, едва заслышав издалека нестройные звуки, — едва ли, вскоре, не раньше, чем они действительно достигали уха, — оставляла свои дела, которых было превеликое множество: ломтерей (она думала, что так произносится лотерея); больницу; кукол, в которые она, не довольствуясь дюжиной, исступленно производила всякую мало-мальски сходную деревяшку; то ли дело — она их еще резала из бумаги; весной, в пору цветения ясеня, горелые спички получали на головки его конские хвостики — крохотной своей, невидной красотой в сотни раз превзойдя людей, с такой прической, одновременно платьем, где каждый волос кончался зеленым бабочкой-цветком! — тут оставался один шаг, вглядываясь, обратить взор к вещам еще меньшим в поисках совершеннейшей красоты. А ты попробуй поиграй с молекулой дезоксирибонуклеиновой кислоты!

Простаивала у окна до конца, без энтузиазма, но терпеливо слушая, думая о том, о сем, и надеясь на вознаграждение. Действительно, однажды дребезжание и буханье раздалось совсем рядом, и она, покинув дом, смогла встроиться в хвост медленной процессии, идущей за гробом, до самого автобуса с открытой задней стенкой. В родне у них никто не умирал, так что неизвестно, как бы она иначе получила возможность присутствовать на похоронах — в том, что это такое, ее более-менее просветили другие девочки, из дома и из класса, — некоторые по шесть, даже восемь раз, если не врали, наблюдали всю церемонию, вплоть до заколачивания и опускания гроба. И засыпания.

Покойник был интересен — но не очень: человек, который перестал двигаться. Мраморное лицо, чуть высовывающееся из белого атласа.

—

И вот она уже студентка филологического факультета в совсем большом, другом городе. Волосы взяты «химией», одеваться она почти сразу стала не как «колхоз», а по моде. Тут помог врожденный женский что называется вкус; одновременно — пожертвования матери. Мать, работавшая всю жизнь бухгалтером в этом самом маленьком городке, зарабатывала неплохо, и несмотря на то, что еще была сестра, снабжала старшую в достаточном количестве. Еще была стипердия (ломтерей!) — на которую расщедрился тот самый колхоз, имея в виду затребовать голую учительницу сразу по изготовлении. В чем она очень сомневалась, денег однако не отвергала, моральных императивов у нее было так себе.

В первую новую зиму она попала с новой подругой, урожденной горожанкой, очень современной и продвинутой, на концерт в филармонии. Она почти ничего не запомнила. Но потом она пошла в католическую церковь креститься. Потому что там был орган.

В том маленьком городе было два костела; поголовно всё население уверовало, как только стало можно. Живущая уже не с ними, она оказалась в русле традиции. Просто так совпало. Руку на отсечение не давала; но как будто Бах сказал ей — лично ей, лично Бах. Музыку не сохранила; зато сразу после выхода — сырой снег, свет фонарей, и она сама, словно созданная заново, словно весь этот синий свет был создан заново только что. На остановке, прощаясь с подругой, точно такой же ошеломленной, но, в отличие от нее, пытающейся говорить — она была очень говорлива, эта подруга: «Бах обратился ко мне!».

—

И вот…

—

Жил-был художник один, давно жил, устал уже. Лет ему было тридцать. Какие там были его художества, неизвестно. Просто там, где они встретились, они все были кем-то — эта подруга, она «писала сказку». А другие музыканты; не орган, конечно, делали что-то там на гитарах. Гитар там было в изобилии, две или три, эта подруга и на гитаре могла. Одна Таня никем не была. Это ее выгодно отличало.

Этот — художник. Он был черный, похожий на галку, или, поменьше: скворец. В самую жару он не снимал свитер, свитер был ему велик, спускался рукавами ниже пальцев, когда их не закасывал. Он был с Украины — но не украинец. Там была украинская диаспора: разговаривали по-своему; пели на гитарах «Братьев Гадюкиных». Художник, дадим ему другое имя: Сергей, — был не с ними.