В стереотрубе, как на экране, все приближено и увеличено: и танк, угловатый, приземистый, и черное жерло орудия, и маленький черный ствол пулемета, беспрерывно кипящий белым пламенем, и лица бегущих, искаженные страхом и отчаянием... Ни сейчас, ни спустя полчаса, после боя, Табола так и не узнал толком, что произошло на командном пункте батальона. Оставшийся в живых начальник штаба, близорукий, сутуловатый лейтенант, бывший сельский учитель естествознания, растерянно бормотал: "Очки? Где очки? Где я выронил свои очки?" Кто побежал первым - сам ли майор Грива, или этот близорукий лейтенант, или еще кто-то из штабных; но, может быть, им просто нечем было защищаться, потому что все противотанковые гранаты еще вчера вечером специальным приказом по батальону были переданы в роты? Приказ этот, сочиненный тем же исполнительным начальником штаба и подписанный Гривой, уже никому не нужный, валялся в ходе сообщения, втоптанный каблуком в землю, а майор Грива, как был в блиндаже без гимнастерки, без пояса, так и бежал теперь впереди танка, впереди всех, с необычным для толстяка проворством перепрыгивая через плетни и канавы; белая рубашка его особенно была заметна на фоне зеленой огородной ботвы.
Бежали связисты.
Бежали солдаты охранного взвода.
"Так было под Малыми Ровеньками - танки расстреливали и давили обезумевших, метавшихся в панике по полю людей!"
Табола медленно поворачивает стереотрубу; кадры, которые мелькают перед глазами, не предусмотрены сценарием; сейчас, когда исход боя почти ясен, когда до победы остается всего несколько минут - одна последняя схватка артиллеристов с танковой лавиной, поредевшей, уже потерявшей свою ударную силу (поле боя, как черные копны, горят подбитые танки), - перед самой победой это паническое бегство! В полушариях стереотрубы то видны ноги майора, короткие, полные, то голова, плечи, руки, багровая шея и белая сверкающая лысина, всегда потная, которую Грива тогда старательно промокал носовым платком, - теперь в его руках нет ни носового платка, ни пистолета. За майором гонится танк. Табола вспомнил все, что можно вспомнить об этом человеке, и неприятное чувство досады и злобы, ненависть ко всему трусливому - "Века не стирают позора нации!" - накипевшая в нем за долгие месяцы войны, теперь прорвалась одной желчной фразой: "Болван! Кусок мяса!" Он сказал мысленно: в ту секунду, когда произносил эти слова, еще не знал, спасет или не спасет майора, только чувствовал, что должен спасти, потому что этого требует человеческий долг. Жалко было даже преступника, которого подводят к стенке, а тут... За развалинами двухэтажной кирпичной школы стоит батарея. Крайнее слева орудие можно выдвинуть вперед, на небольшую площадку, и тогда - прямой наводкой уничтожить этот гоняющийся за людьми по огороду вражеский танк. Табола четко представлял себе, как это будет. Площадка ровная, словно терраса, словно маленький полигон; он был на ней и вчера, и позавчера, и теперь видел ее в воображении - порыжевшую, выгоревшую траву, пыльную тропинку по диагонали, на которой до сих пор, наверное, сохранились следы его сапог; стрелять с площадки хорошо, но и орудие будет открыто со всех сторон, как мишень; ни деревца, ни кустика, ни окопа, ни воронки; впрочем, воронка, может быть, уже есть, и это только еще больше осложнит дело. "Посылать людей на смерть? Усатого наводчика, которому за сорок и у которого семеро детей? Безусого заряжающего, которому тоже за сорок и который тоже не холостяк? Стоит ли жертвовать лучшим орудийным расчетом ради спасения этих бегущих по огороду трусов?..." Если бы можно было на войне выбирать, заглядывать в будущее - усатый наводчик поведет комбайн, Грива сядет за дубовый стол и повесит на дверях табличку: "Прием по вторникам и четвергам..." Танк уже не стрелял, а просто гнался за майором, но Табола все еще нe принимал никакого решения. Из-за развалин двухэтажной кирпичной школы вот-вот появится танковая лавина, и крайнее слева орудие, отлично замаскированное, спрятанное за бетонный фундамент, должно ударить во фланг вражеским танкам. Фланговый огонь - самый эффективный! Орудие будет бить почти в упор, и, пока немцы опомнятся и обнаружат его, не один и не два танка успеют поджечь артиллеристы. Правда, стрелять будет не только крайнее левое, кроме него, стоят в засаде еще три орудия, но у этого - самые выгодные позиции. Табола так же отчетливо представлял себе и эту схватку - выстрел, стремительная, как черта, трасса, вспышка на броне и черный дым над башней; выстрел - трасса, выстрел - трасса... Схватка решит исход боя - или оборона устоит, или Соломки будут сданы немцам. Это только говорят, что полк воюет на своем участке, - каждый солдат держит фронт; он, Табола, сдаст Соломки, другой - другое село, третий - третье, и опять, как в сорок первом, как летом в сорок втором, - вереницы отступающих по дорогам, скопища у переправ... "Века не стирают позора нации!"
