Атака была отбита, солдаты убирали трупы и поправляли стрелковые ячейки, а по траншее ходил младший сержант Фролов с двумя трофейными парабеллумами за поясом и охриплым басом подавал команды. Он был так возбужден и успешно закончившимся боем, и больше тем, что ему доверили командовать ротой, и с таким усердием выполнял свои новые обязанности, стараясь подражать Пашенцеву, стараясь быть спокойным и сдержанным, но, тут же забывая о сдержанности и горячась, снова по-своему, по-сержантски, накрывал богом и чертом какого-нибудь замешкавшегося бойца, - Фролов недовольно поморщился, когда услышал, что из санитарной роты вернулся в траншею лейтенант Володин.
Сказал об этом Щербаков, тот самый с бородавками на пальцах солдат, бежавший по стерне без сапог в контратаку; он все еще был босой и теперь, стоя перед младшим сержантом, виновато переминался с ноги на ногу.
- Какой еще лейтенант?
- Наш, Володин.
- Почему до сих пор не обут? Где сапоги?
- Они в... в окопе...
- Завалило? Сними с убитого. Ты же солдат, Щербаков!
Когда младший сержант пришел на командный пункт, Володин уже был там и все знал: и о себе, как и кто вытащил его из-под горевшего танка, и о положении роты - из четырех взводов едва ли можно было сейчас собрать полтора, но и эти, оставшиеся в живых, были утомлены и голодны, а вода в ведре, которая еще имелась в блиндаже, выдавалась только по глотку раненым; он уже знал, как восемнадцать бойцов его взвода вместе с капитаном Пашенцевым ходили в контратаку, и досадовал), что все это случилось без него; даже такая подробность, будто в Соломки приехал генерал и теперь сам будет командовать боем, - даже эта подробность, откуда-то просочившаяся в траншею, была немедленно рассказана Володину, и он, хотя и сразу понял, о каком генерале идет речь, не стал опровергать солдатскую выдумку, а только улыбнулся, и кивком головы, и улыбкой соглашаясь с мнением рассказчика; Фролову он протянул руку, потом обнял младшего сержанта за плечи и долго еще не мог ничего сказать, кроме двух слов:
- Жив, черт! Жив, черт!
Немцы почти не стреляли, лишь изредка, шурша и шепелявя, проносилась над траншеей мина и шлепалась где-то позади, между развилкой и березовым колком; и наши батареи отвечали вяло - или от усталости, или берегли снаряды; но, вернее всего, тихо было потому, что и по ту, и по эту сторону переднего края, отложив автоматы и винтовки, солдаты горбились над котелками с кашей; и бойцы из роты Володина, еще по распоряжению младшего сержанта Фролова, взяв термосы, ушли к походной кухне и бродили сейчас по оврагу, среди воронок, разглядывая изуродованные трупы повара и ездового, трупы коней со вспоротыми животами и самое походную кухню, разбитый котел от которой валялся в одной стороне, а колеса в другой. Бойцы с термосами смотрели на эту обычную картину войны, сожалея о том, что "пропала каша", а в это время младший сержант Фролов, освободившись наконец из объятий лейтенанта, предупредительно говорил ему, что притихли немцы неспроста, что надо ждать новой атаки, а людей в роте мало, и патронов мало, и связи с командным пунктом батальона нет.
- А на линию вышли?
- Давно.
- Тогда почему?...
- Провод изорвало в клочья, концов не найдешь!
- Есть запасная катушка.
- Тоже богу душу отдала...
Володин наклонил голову и потер ладонью лоб; с минуту молча смотрел себе под ноги, обдумывая решение, потом все так же негромко, но уже иным, жестким тоном произнес:
- Возьмите людей, Фролов, и ступайте за патронами.
