Противники такого политического обустройства обычно ссылались на чеченский менталитет, согласно которому древний чеченский тотем – волк – олицетворял собою, наряду с отвагой и дерзостью, неистребимое стремление к свободе. «Сколько волка ни корми, а он все в лес глядит», – приводили известную пословицу, доказывая, что как невозможно приручить дикого хищника, так невозможно и горца удержать в начертанных пределах. Но они ошибались: приручить волка можно – если самому стать вожаком.
Город Грозный был очерчен красными ломаными линиями, иссечен синими рубцами обороны, исколот треугольными флажками наступающих батальонов. Условные значки на карте едва ли отражали действительность, которая то и дело вносила поправку: здесь войска заняли очередной район, а там столкнулись с ожесточенным сопротивлением. Настоящая картина боевых действий дымилась квадратами руин, пересекалась огненными пунктирами, бурела запекшимися пятнами.
Один из флажков хаотично метался по центру – штурмовой отряд, пробивавшийся к защитникам Дома правительства, взятого в жесткое кольцо, почему-то заплутал на грозненских перекрестках. «Они там ошалели, что ли?» – кипятился генерал. Пометавшись, отряд вернулся на исходный рубеж, не выполнив задачи спасения. Выяснилось, что многие бойцы были нетрезвы, а экипаж головного танка вообще пьян в стельку.
Генерал приказал построить провинившихся перед штабом. Осоловевшие, чумазые, они стояли на плацу Ханкалы, сознавая, что никакого наказания не будет – воевать все равно кому-то надо. По безразличным лицам генерал понял, что этим молодым мужикам, наспех набранным на контрактную службу из русских захолустных городов и деревень, поздно что-либо говорить про долг, честь и прочие моральные абстракции. Нагловатая ухмылка командира танка Матюшкина окончательно разозлила. Отвернувшись, он бросил через плечо:
– Всех расстрелять!
Такого не ожидал никто. Зависла гробовая тишина. Вояки протрезвели в мгновение ока. Не зная, что и предпринять, они в растерянности переминались с ноги на ногу.
– Дайте последний шанс, – пролопотал кто-то.
Его угрюмо поддержали:
– Виноваты, исправимся.
Генерал стоял спиной к штурмовому отряду. Его глаза, красные от бессонницы, были неумолимы. Желваки под щетиной яростно вращались. Он думал о тех, кто из последних сил оборонялся там, в центре Грозного.
– Завтра, – в голосе звенел свинец, – завтра вы вытащите оттуда всех – живых и мертвых… Тогда прощу.
Он резко повернулся – контрактники неровно вытягивались, отдавая честь. Матюшкин вызывающе улыбался.
Ужин был скудным: рыбные консервы, репчатый лук, черный хлеб. Есть не хотелось. Сайра в масле осточертела – к ней так и не притронулись. Меланхолично жевали хлеб. Луковую горечь запивали сладким чаем. Предложение разговеться Матюшкин сурово отверг: «Сегодня пить не будем». О происшедшем не проронили ни слова. Молча закурили. Дым тяжелых раздумий заструился вдоль узорчатого ковра, который висел на обшарпанной стене казармы. Большая хрустальная ваза, служившая пепельницей, была наполовину заполнена окурками.
В дверную щель просунулся штабной майор Лисин. Отвечавший за высокий боевой дух войска, он практиковал задушевные беседы с подчиненными и потому получил кличку Душещипатель.
– Однако у вас тут Эрмитаж, – майор хозяйским глазом осмотрелся по сторонам. – Коллекционируете?
Матюшкин смачно сплюнул в вазу:
– Не пропадать же добру!
Душещипатель согласно кивнул головой и хитро прищурился:
– Я вот что пришел, ребята. Вы, конечно, слышали о полководце Суворове. Он не проиграл ни одного сражения. А почему? Потому что у него был завет: сам погибай, но товарища выручай.
– А про денежное довольствие у него завета не было?
– Сулили горы золотые – ни черта не заплатили.
– Воюем за сайру.
– Так она же в масле, – извернулся Душещипатель. – Ребята, поймите: деньги – не главное, главное – Родину защитить.
– Моя родина – тверская огородина.
– У самих дома – сплошной разор.
– Матюшкин вон жениться затеял, а на какие шиши?
Разговор пошел наперекосяк, переключившись на тему, несподручную для майора. Ему нечего было сказать обозленным людям, которые всё еще надеялись подзаработать на войне: другой работы в родных пределах для них не нашлось. «На что рассчитывали, дурачки? – подумал офицер. – В лучшем случае получат копейки, да и те все равно пропьют».
