— Вот и ладно. Подписок с тебя брать никто не станет, сам должен понимать, что все это — гостайна. Впрочем, скоро сам подобного коснешься, как только к работе приступишь.
— Обижаете, товарищ полковник, я все понимаю! Что вы в самом деле, я ж не пацан!
— И это правильно! — не своим голосом, видимо, кого-то пародируя, резюмировал Логинов. — Все, Краснов, давай прощаться. Увидимся еще, глядишь, и не раз. Курева тебе оставить?
— Не, не стоит, тарщ командир. Бросил. Дурная привычка. Да и вредно, от сигарет сердце болит и рак бывает.
— Молодец, лейтенант, хвалю. Верное решение! Не трави себя, дольше проживешь. Тем более, вам с Сонькой еще детишек рожать.
Поколебавшись, Краснов все же решился: тут уж, как говорится, или сейчас — или никогда:
— Просьбу можно?
Полковники снова переглянулись, и Логинов со вздохом остановился, уже почти дойдя до двери:
— Ну, что еще, Василий? Давай в двух словах, видишь же, спешим.
— Так это… — стушевался тот. — Мне б Москву посмотреть, а? Всю жизнь мечтал. Хоть глазочком?
— Что?!
— Ну, мы ж недалеко совсем… мне б только Красную площадь увидеть, Мавзолей там, могилу товарища Сталина! Когда еще попаду? И попаду ли вообще…
— Ох, ну ты и нудный, танкист! — вроде бы даже с уважением протянул Анатолий Анатольевич, в который уже раз переглянувшись с ухмыльнувшимся в ответ Гемановым.
— Алексеич, а почему, собственно, нет? Все равно ж вечером мы с тобой на Лубянскую едем, давай и парня захватим? Заночует в управлении, а завтра по столице прогуляется, сопровождающего подберем, разумеется. Ваш аэроплан в десять вечера отчаливает, времени вагон.
— Да я разве против? — хмыкнул тот. — Захватим, конечно.
И, украдкой показав танкисту кулак, докончил:
— Только чтоб больше никаких просьб до самой Одессы-мамы, ясно? Все, отдыхай, вечером уезжаем. Понял?
— Так точно, понял! Спасибо, товарищи командиры!
Глядя на захлопнувшуюся дверь, Василий от избытка чувств несколько раз сжал-разжал кулаки и, не скрываясь, улыбнулся. Неужели завтра он увидит Москву?! А послезавтра — Соню? Здорово-то как…
Возможно, история не имеет сослагательного наклонения, и переданные командующим Центральным, Воронежским и Степным фронтами сведения ничего не изменили и не могли изменить; возможно — нет. Бывший десантник просто физически не имел возможности оценивать развитие ситуации в целом, в стратегическом, так сказать, ракурсе.
Хотя бы просто потому, что эту самую ситуацию Дмитрий видел исключительно сквозь командирский прицел родной «тридцатьчетверки» или из башенного люка, если удавалось выглянуть, не рискуя схлопотать в голову шальную пулю или осколок. То бишь видел не тактически даже, а на дистанции действительного огня танковой пушки, порой сокращавшейся до всего-то полукилометра — с более дальнего расстояния стрелять просто не имело смысла.
Разумеется, никто не посвящал Захарова ни в какие подробности происходящего (комбата он и вовсе не видел после того памятного разговора, продолжавшегося после прихода особиста аж до самого утра), однако десантник прекрасно понимал, что в целом история Курской битвы шла своим чередом. Как и в «его» истории, утром пятого июля, за несколько часов до немецкого артналета и начала наступления, была проведена мощная артиллерийская контрподготовка, нанесшая противнику значительные потери, особенно на северном фасе дуги. На юге, где и располагалась их бригада, входившая в состав одного из корпусов Пятой гвардейской танковой армии, потери немцев оказались не столь впечатляющи, поскольку Хауссер[22] еще не успел полностью вывести войска на исходные позиции. Наносились ли какие-либо
Начавшаяся пятого числа Курская оборонительная операция стремительно развивалась, однако впервые встретиться с немецкими танками Дмитрию довелось лишь двенадцатого июля, когда Пятая гвардейская ТА, сосредоточенная перед тем на позициях к северо-востоку от Прохоровки, нанесла контрудар. Перед рассветом бригаду подняли по тревоге. Впрочем, не то, чтобы именно «подняли» — первые столкновения с немцами произошли еще одиннадцатого, да и до того танкисты уже который день спали в машинах, там же принимая пищу.
