Джек останавливается перед высокой вздымающейся в небо пальмой. Останавливается и вспоминает. Именно под этой пальмой Лиззи танцевала тогда — в ту карибскую ночь, единственную ночь, ярким пятном выделяющуюся из темной вереницы других. Джек видит ее, несмотря на кромешную темноту: волосы развеваются под порывами свежего морского бриза, глаза блестят от выпитого рома, а босые ноги выводят замысловатые узоры на песке.
Волна бежит на этот берег,
Волна бежит и что — то бредит.
И звезды падают за ворот,
И ковш на небе перевернут.
И в голове смешались мысли,
И босиком с бутылкой виски…
Джек в своей жизни видел достаточно карибских ночей.
Поэтому, стоя на палубе Жемчужины, Воробей не любуется сотней звезд на ясном ночном небе и не вслушивается в завораживающий тихий шепот волн, ударяющихся о борт корабля. Все ночи в жизни Джека были непременно длинные, карибские, пропахшие тонким ароматом соли и рома и чуточку волшебные. С годами это волшебство осталось, но уже перестало удивлять и завораживать Воробья, ночи — как и дни — все были одинаковые и сливались в одну густую, отдающую морем тьму под названием «жизнь».
Все, кроме одной.
Босые ступни мерзнут, стоя на мокрой холодной палубе, но Джек даже не замечает этого. И вновь пьет, хватаясь за горлышко бутылки, как утопающий за соломинку.
Которую бутылку за ночь? Он понятия не имеет, впрочем, разницы никакой — в последнее время ром не помогает.
Который месяц? А может, уже год? А может, прошло лишь пару дней с тех пор, как она бросила ему в лицо эту горькую ложь?
«У нас все равно ничего не вышло бы».
Из ночной темноты вырисовываются очертания острова — небольшой клочок земли, забытый Богом на просторе океана. Все карибские острова как один похожи друг на друга.
Все, кроме одного.
Джек уже не помнит, как он лихорадочно будил Гиббса, пытаясь объяснить ему ситуацию. Не помнит, что у него это толком не получилось, ведь на самый главный вопрос — «Зачем вам это, кэп?» — он сам не знал ответа. Не помнит, как лихорадочно садился в шлюпку, прихватив с собой лишь бутылку рома и пистолет с одной пулей. Зачем ему ром, Джек прекрасно знает, а вот почему он взял пистолет — не помнит. А может и помнит, но боится.
Джек Воробей ужасно боится смерти.
Вокруг вода, песок и камни,
И время меряя глотками…
И всех вокруг, как ветром сдуло,
Нас, как магнитом притянуло…
Воробей обходит небольшой остров в полнейшей темноте, но сам как будто бы не замечает этого — тут ему знакомо все.
Джек останавливается перед высокой вздымающейся в небо пальмой.
Останавливается и вспоминает.
Именно под этой пальмой Лиззи танцевала тогда — в ту карибскую ночь, единственную ночь, ярким пятном выделяющуюся из темной вереницы других.
Еще глоток и мы горим,
На раз, два, три.
Потом не жди и не тоскуй…
Джек видит ее, несмотря на кромешную темноту: волосы развеваются под порывами свежего морского бриза, глаза блестят от выпитого рома, а босые ноги выводят замысловатые узоры на песке.
Танцуй, танцуй, танцуй,
Танцуй, танцуй, танцуй…
Воробей устало глядит на морскую гладь. В море ему не умереть — он это прекрасно знает. Но тут, на суше, Смерть чувствуется невероятно близко — дышит прямо в плечо, заставляя нервно отхлебнуть из бутылки еще рома и взять в руки пистолет.
Танцуй, танцуй, танцуйтанцуйтанцуйтан…
«Станцуй на моей могиле, Лиззи».
***
Элизабет с криком просыпается.
В комнату врывается свежий ветер, но девушка знает, что не он заставляет ее дрожать.
«Плохой сон. Кошмар», — устало шепчет себе Тернер и переворачивается на другой бок.
Но заснуть Элизабет уже не может.
Страх холодом разливается по венам, сковывая тело, останавливая дыхание. Элизабет твердит себе, что это лишь сонный бред, но сама прекрасно знает, что это — предчувствие.
А пираты должны верить предчувствиям.
Элизабет плюет на то, что она Тернер и на то, что Джек Воробей никогда в жизни никого не любил, а уж тем более ее.
Элизабет устало твердит себе: «Это безумие», пока сломя голову бежит к ближайшему порту и нанимает лодку, чтобы доплыть до того злополучного острова в Карибском море, с которого все началось.
Элизабет не знает, как она находит нужный ей крохотный клочок земли в огромном океане, а может, она все еще спит.
Радость накрывает девушку с головой, когда она видит недалеко от острова Жемчужину, гордо покачивающуюся на волнах, значит, что она не ошиблась, значит Джек действительно на острове, значит…
Значит, что сон был правдой.
На смену радости приходит холодный страх. Элизабет яростно гребет на шлюпке к острову, не замечая боли в руках, и очерча голову бросается к темной фигуре, сидящей на песке у прибоя.
— Джек! — радостно кричит она и обнимает капитана. Он теплый, от него пахнет ромом и морем — он здесь, рядом, и он живой.
— Лиззи! — голос Воробья срывается на высокую ноту. — Что ты тут делаешь?
Элизабет выпускает его из объятий, и наконец-то понимает, как глупо она сейчас выглядит, как глупо, неправильно поступила, поддавшись сонному бреду, потратив ночь на то, чтобы приплыть на этот Богом забытый остров, ведь Джек ее не любит, и Джек никогда бы не…
Но тут она видит в его руках пистолет.
Хочу уснуть и не проснуться,
Уйти в моря и не вернуться…
— Боже, Джек, — тихонько всхлипывает она. — Я думала, что я опаздала.
— Слушай, цыпа, ты объяснишь мне наконец, что ты тут делаешь? — возмущенно спрашивает Воробей.
Но вместо ответа он снова чувствует ее объятия. Руки у Лиззи тонкие и невероятно сильные — но не успевает Джек отпустить шутку по этому поводу, как ее губы накрывают его, не давая вымолвить ни слова.
