Как же Евгении хотелось, чтобы все то, что случилось, оказалось дурным сном. Но это не сон. Дуэль произошла на самом деле. И это она, Женя, убила свою лучшую подругу Лену, превратив жизнь ее мужа в настоящий ад.Как Шехов мог пойти на поводу у Жени и поехать из Москвы в Питер с трупом собственной жены в багажнике? К счастью, его не остановили по дороге…Владимир Шехов, молодой банкир, уверенный в себе мужчина, имеющий все, включая преданную любовницу Женю, неожиданно стал вдовцом. Осознал ли он сам, что Лены больше нет? Владимир слишком испугался и не сразу почувствовал опасность, нависшую над ним.Он и предположить не мог, что Женя постарается переложить ответственность за совершенное убийство на своего ни в чем не повинного любовника. Ведь подруги не из-за него стрелялись…
Из газетной криминальной хроники: «9 июня под Петербургом, неподалеку от Лисьего Носа, в лесном массиве обнаружено странное захоронение. Полуразложившееся человеческое тело находилось в оранжевом спальном мешке… Прокуратурой заведено уголовное дело…»
Маша никогда не задумывалась над тем, как красиво может звучать ее имя. «Мари, – сказал ее новый знакомый, окинув ее взглядом холодноватых зеленых (как июньская вода за бортом маленького катера, на котором они проплывали под низенькими мостами Мойки) глаз, – я буду звать тебя Мари». Он даже не спросил, согласна ли она на это, а просто за одно мгновение превратил ее из Маши в Мари. И после этого даже солнце стало жарче, и купола на соборах загорелись золотом, а грязное клетчатое сине-зеленое, по виду похожее на общаговское, одеяло, которое ей выдали на катере, как и всем туристам, желавшим прокатиться по Мойке, превратилось тотчас в толстый и уютный чистый плед, а она сама, Маша Игонина, преобразилась в хрупкую и изящную француженку с тонкими чертами лица, сжимающую в руках сумочку с тысячью евро вместо трех тысяч рублей. Да и сам Петербург тут же расцвел и заблагоухал стариной и словно превратился в столицу Европы после того, как мужчина с зелеными глазами, представившийся Владимиром, назвал скромную и ошарашенную впечатлениями провинциалочку Машу французским именем Мари. Они были знакомы чуть больше часа. Это он, подцепив ее на Невском, увлек за собой на пристань, откуда через несколько минут отправлялся экскурсионный катер. Он по лицу ее понял, что она растерянна и не знает, куда идти и что смотреть в этом городе, а потому повел себя с самого начала очень уверенно и даже как будто весело. Он был хорошо одет, от него пахло горьковатым одеколоном. Чуть больше тридцати, светловолосый, милый, улыбчивый и какой-то необыкновенно легкий, свой, приятный во всех отношениях. Она согласилась бы пойти с ним даже в Кунсткамеру, куда не решалась пойти одна. Да и вообще путешествовать одной по Питеру было скучновато, и Маша постоянно ловила себя на мысли, что ей хочется обратиться к невидимому спутнику, чтобы сказать: «Смотри, как классно…» или «Вот это да-а!» Даже мороженое есть в одиночку было невкусно. Она уже не раз пожалела, что отправилась в это первое в ее жизни путешествие одна. И в Эрмитаж не попала – поняла, что не сумеет выстоять огромную, в километр, очередь. И поездка в Петергоф пугала – экскурсия предполагалась шестичасовая, и Маша ужасно боялась, что отстанет от остальных, более организованных, чем она, и опытных туристов и, прошляпив свой автобус, останется там одна. Она даже видела себя притулившейся к стене Петродворца и пытавшейся уснуть холодной ночью под плеск фонтанов и перебранку сторожей… Было и еще одно обстоятельство, которое очень сблизило ее с Владимиром и о котором ей теперь стыдно вспоминать. Она, конечно, хотела прокатиться на катере, но до этого были две кондитерские с чаем и лимонадом, а потому, чтобы не случилось какого конфуза, ей следовало бы перед отплытием непременно посетить туалет. Она не знала, как сказать об этом Владимиру, но тут на помощь подоспела женщина, что заправляла экскурсиями. «Кто хочет в туалет, бегите скорее в арку Строгановского дворца, затем направо, потом налево… Смелее… Мы вас ждем…» И она побежала, не будучи уверенной в том, что Владимир станет дожидаться ее возле этой самой арки чудесного розового Строгановского дворца, украшенной вывеской музея шоколада с гигантским шоколадным человеком. Однако он дождался ее и даже улыбнулся ее появлению, словно и сам боялся, что она передумает и улизнет в последнюю минуту. Такая мелочь, а как сближает, подумала Маша, дотрагиваясь пальцами до пальцев Владимира, принимавшего ее уже на борту и укутывавшего клетчатым одеялом.
– Садись, – повелительно сказал Владимир, он сразу стал к ней обращаться на «ты». – Получишь неслыханное удовольствие. Погода-то какая – сказка!
Катер сначала подался вперед, затем, развернувшись, пошел в сторону цветных мостов. Маша слушала, смотрела на проплывающие мимо дворцы и представляла себя живущей в этом городе лет двести тому назад… Владимир достал плитку шоколада и угостил ее. Шоколад таял во рту, в лицо бил прохладный, с брызгами воды ветер, а солнце слепило глаза. Набережная Мойки оживала от слов девушки-экскурсовода, которая, ежась от ветра, натягивала на голову шарф и рассказывала о том, кому принадлежал тот или иной дом, где жили цари, где можно было купить слуг или коней, нанять бонну или взять проститутку. Город наполнялся призраками прошлого.
– Я хотела бы жить здесь, – сказала вдруг Маша и сама испугалась своей нескромности.
– Хочешь, значит, будешь жить. Ты еще очень молода, чтобы бояться собственных желаний, – ответил ей на это Владимир и, отыскав под пледом ее руку, крепко сжал. Ее рука была горячей, мягкой и нежной. Маша покраснела.
