— Ну как ты не понимаешь, — перешел на шепот Ксандр, указывая взглядом на стеклянный глаз камеры видеонаблюдения, — я и так проболтался, сказал лишнее. Макс на меня обидится. Ты бы не разболтал, конечно. Но мы с тобой обсуждали это в переходе между блоками, где нет камер слежения. А через тех болтунов, что маются от безделья перед мониторами видеонаблюдения, о секрете Макса скоро будет знать весь город. Он меня точно пришибет тогда!
— Ладно-ладно, не очкуй.
— Что, прости?
— Не волнуйся, — Павел усмехнулся и покровительственно похлопал рептилоида по плечу. — Я больше не стану затрагивать эту тему. Сделаем вид, что ты мне ничего не говорил.
— Спасибо! — обрадованно кивнул Ксандр.
— Пусть наш дорогой жених и дальше готовит свой сюрприз. Потом сам мне все подробности своего романа с девушкой по имени Моника расскажет.
— Конечно, расскажет! Он обещал мальчишник устроить.
Скорее, гадюшник.
— Ну вот и отлично! Ладно, иди в столовую. Только смотри, не слопай там все! Я тоже скоро буду, проверю, что осталось.
— Я попытаюсь, — обрадованно улыбнулся Ксандр. — Но предупреждаю — мне будет сложно.
— Увидимся.
— Пока!
И рептилоид торопливо, словно боялся, что Павел опять его остановит, скрылся в коридоре.
Мог и не торопиться.
Павел уже узнал все, что хотел.
Хотя нет, ЭТОГО он точно не хотел. Такое даже в кошмарном сне привидеться не могло. И самое гнусное, самое тошнотное было то, что в случившемся был виноват он. И только он.
Если бы не его любовь к Монике и не ее ответное чувство, вряд ли Шипунов вообще обратил бы на девушку внимание. А если бы и обратил, то отстраненно, как на одну из тысяч красивых девушек, просто отметив ее привлекательность.
И не рискнул бы всем, средь бела дня похитив дочь банкира Климко, одного из влиятельнейших людей Москвы.
А он похитил. Именно это Павел и увидел в мозгу Ксандра. Вчера днем. При этом пострадала Элеонора. Насколько серьезно — Павел не понял. А вот то, что именно Элеонора и навела Шипунова на дочь, Павел увидел. Случайно или намеренно — сейчас это было не важно.
Важно было узнать — куда Макс утащил Монику, в какую нору? Потому что этого Ксандр не знал.
Больше всего Павлу сейчас хотелось найти эту чешуйчатую тварь, этого мерзкого завистливого гнуса и размазать его разум, раздавить в смердящую лепешку, предварительно выжав всю информацию.
Но здесь, сейчас это сделать было нельзя. И не только потому, что вокруг находились сотни рептилий, среди которых — много ментально сильных. Он смог бы выманить Шипунова из подземелья и разобраться с ним наедине.
Но здесь оставался отец…
А сделать выбор между любимой девушкой и отцом Павел не мог. Для него вообще вопрос так не стоял.
Ему нужны оба. И Моника, и Венцеслав.
Хотя от одной мысли, ЧТО сейчас может происходить с любимой, оказавшейся в полной власти завистливой рептилии, темнело в глазах и хотелось разнести к чертовой матери все это змеиное гнездо.
Если бы он только был уверен, что сможет! Пусть даже ценой собственной жизни, это сейчас было не важно.
Все это черным, клубящимся торнадо вихрилось в разуме Павла, пока он с совершенно непроницаемым, спокойным лицом шел через строй стеклянных соглядатаев к своей комнате. И «держать лицо» становилось с каждым шагом все труднее.
Но он удержал.
И только когда за ним закрылась дверь комнаты, отпустил эмоции на волю…
Море штормило. Где-то там, за окнами их виллы, уютно устроившейся на тихом, удаленном от туристических троп участке побережья Каталонии, возмущалось и грохотало зимнее Средиземное море.
Именно зимнее — только в этот период море ведет себя так буйно, так неукротимо, обрушивая на берег всю накопленную за теплый сезон злость.
Моника вообще-то не любила бывать на вилле зимой — скучно, холодно и голова болит от злости моря. Голову словно обручем стягивает, а еще подташнивает иногда, мама говорит — повышенное давление так дает о себе знать.
Стоп. Но сейчас не зима, сейчас только начало осени! И она ни на какую виллу не собиралась, ей и в доме Кульчицких хорошо, тепло и уютно! Там мама Марфа, там Варя, дядя Саша, мама с папой часто приезжают, правда, мама…
Острая и в то же время холодная боль — словно ледяной пикой ткнули — пронзила грудь. А шум в голове, который Моника приняла за средиземноморский шторм, стал еще сильнее. И тошнота подкатила к горлу мерзким, скользким комком.
Девушка застонала и открыла глаза. И тут же испуганно закрыла — пространство вокруг странно подрагивало и колыхалось, да еще и какой-то дымкой задрапировалось. Она что, еще и слепнуть начала? Что же ей вкололи такое? И мама… Мама была рядом, и смотрела так смущенно, и извинялась, и что-то бормотала насчет того, что потом Моника поймет ее поступок, и простит, и даже будет благодарна.
За что? За то, что предала?!
Сказала, что с доктором идут побеседовать насчет кота, но повела почему-то не в сторону операционного блока, а совсем в другую.
— Мам, мы куда? Атоса ведь не сюда повезли.
