Моника вообще-то не любила бывать на вилле зимой — скучно, холодно и голова болит от злости моря. Голову словно обручем стягивает, а еще подташнивает иногда, мама говорит — повышенное давление так дает о себе знать.
Стоп. Но сейчас не зима, сейчас только начало осени! И она ни на какую виллу не собиралась, ей и в доме Кульчицких хорошо, тепло и уютно! Там мама Марфа, там Варя, дядя Саша, мама с папой часто приезжают, правда, мама…
Острая и в то же время холодная боль — словно ледяной пикой ткнули — пронзила грудь. А шум в голове, который Моника приняла за средиземноморский шторм, стал еще сильнее. И тошнота подкатила к горлу мерзким, скользким комком.
Девушка застонала и открыла глаза. И тут же испуганно закрыла — пространство вокруг странно подрагивало и колыхалось, да еще и какой-то дымкой задрапировалось. Она что, еще и слепнуть начала? Что же ей вкололи такое? И мама… Мама была рядом, и смотрела так смущенно, и извинялась, и что-то бормотала насчет того, что потом Моника поймет ее поступок, и простит, и даже будет благодарна.
За что? За то, что предала?!
Сказала, что с доктором идут побеседовать насчет кота, но повела почему-то не в сторону операционного блока, а совсем в другую.
— Мам, мы куда? Атоса ведь не сюда повезли.
— Конечно, не сюда, сюда нам и нельзя, — Элеонора улыбнулась и как-то нервно оглянулась на оставшегося в холле отца. — Иосиф Львович сказал, что кота вашего готовили к операции в другом крыле, оттуда и повезут. Давай, дочка, поторопимся, а то не успеем.
И они почти побежали. Моника никогда раньше не была в клинике Ловецкого, поэтому полностью доверилась матери — она-то сюда частенько захаживала, в отделение пластической хирургии.
И сейчас девушка послушно следовала за матерью, вот только…
— Мама, а мы вообще правильно идем? Зачем ты меня снова на улицу вывела?
— Это не улица, а внутренний дворик, для прогулок пациентов.
— Но зачем?! Разве Атоса здесь повезут? Сделав такой крюк?! Он же умирает!
Элеонора остановилась в довольно уединенном месте, посмотрела на часы, затем оглянулась по сторонам и решительно повернулась к дочери:
— Моника, я знаю, ты будешь на меня сердиться, возможно, даже возненавидишь поначалу…
— Мама, я не понимаю…
— Подожди, не перебивай. Так вот, — Элеонора нервно переплела пальцы, глубоко вздохнула, словно собираясь с мыслями, а затем продолжила: — Дочка, я не могу спокойно наблюдать за тем, как ты губишь свою жизнь. Позицию твоего отца я вообще понять не в силах — как, как можно даже мысль допустить о союзе дочери с этим страшилищем, с этим жутким монстром?!!
— Мама, ты опять?! Не смей так говорить о Павле! Я люблю его!
— Бред! — Элеонора брезгливо поджала губы. — Это чувство благодарности, девочка моя, ведь Павел действительно спас тебя. И я ему искренне признательна за это, но не более! А вот твоя психика, ослабленная пребыванием в лапах маньяка, приняла благодарность за любовь. Тебе это кажется, доченька, только кажется! Потом ты очнешься, а будет поздно!
— Все, хватит! — топнула девушка. — Я не желаю больше обсуждать эту тему! И совершенно не обязательно было тащить меня для разговора так далеко! Если ты хотела побеседовать с глазу на глаз, без папы, вполне достаточно было отойти в сторонку!
Моника повернулась, чтобы уйти, но мать цепко ухватила ее за руку.
— Нет, постой!
— В чем дело? — Моника с недоумением смотрела на лицо матери.
Напряженное, даже немного враждебное и очень-очень решительное.
— Ты никуда не пойдешь. Я спасу тебя, пусть и ценой утраты твоей любви. Потому что верю — со временем ты все поймешь и простишь меня. И будешь благодарна.
— Да за что?!
Элеонора кого-то увидела за спиной дочери и облегченно улыбнулась:
— Здравствуй, Макс! Наконец-то!
Моника обернулась — к ним спешил высокий, тонкий, удивительно красивый, вернее, слащаво красивый мужчина лет тридцати. Причем пришел он не один, а с двумя спутниками, тоже высокими и тонкими, но довольно страшненькими.
И почему-то сердце сжалось от ужаса, хотя ничего ужасного в облике троицы не было, люди как люди.
— Мама, кто это? — нахмурилась девушка, автоматически отмечая, что немногочисленные пациенты, гуляющие во дворе, на них даже не смотрят.
Словно нет их, всех пятерых, совсем нет. Пустое место.
— А это, доченька, тот самый Макс Шипунов, о котором я тебе рассказывала, — торжественно объявила Элеонора. — И который любезно согласился мне помочь.
— В чем помочь?
— Помочь спасти тебя от тебя же. Какое-то время ты поживешь в его доме. На суд Макс тебя привезет, правда, Макс?
— Разумеется, — кивнул красавчик, жадно разглядывая Монику.
Плотоядно как-то, чуть ли не облизываясь. Девушке стало зябко от этого взгляда, она даже неосознанно поежилась. А затем решительно освободилась из ослабевшей хватки матери:
— Мама, если кому из нас и необходим сейчас психиатр, так это тебе! Ты вообще соображаешь, что творишь? За мной охота идет, суд совсем скоро, отец там с ума уже сходит, а ты сюда притащила какого-то подозрительного типа!
— Моника, выбирай выражения!
— Отстань! Сама можешь ехать в гости к своему приятелю, а я возвращаюсь к отцу!
