Один из моих коллег родом из Австрии. Мы с ним дружим, и однажды вечером за разговором он замечает, что фамилия Гласер была весьма распространена в довоенной Вене. Мой отец как-то рассказывал, вспоминаю я, что наши далекие предки жили в немецкоговорящей части современной Чехии. Эта область относилась прежде к Габсбургской империи, и поэтому меня ничуть не удивляет, что наша фамилия встречалась и в Вене.
— Это типично еврейская фамилия, — уточняет мой друг.
— Но я католик! — восклицаю я. Тут мне на ум приходит фраза, сказанная о моем отце моей женой Риа: “А вдруг у него есть еврейская кровь?”
После беседы с другом я продолжаю размышлять об этом. Ну, допустим, что у отца есть еврейская кровь. Но тогда его родители тоже были евреи? Своих бабушку с дедушкой я никогда не знал, они умерли еще до моего рождения. Неужели, подобно миллионам других евреев, они не пережили Второй мировой войны? Я пугаюсь этой мысли. Но даже если это так, говорю я себе, что это меняет? И что мне со всем этим делать? А может, меня просто разбирает пустое любопытство?
Я решаю искать ответы у отца. Но что я у него спрошу? “Скажи мне, папа, ты случаем не еврей?” Он никогда не давал мне этого понять даже полунамеком. Не самый умный вопрос. Задав его вот так, прямо в лоб, можно только поссориться. Уж лучше я порасспрашиваю его про бабушку с дедушкой. И в тот же вечер я звоню отцу.
Обычно важные вопросы я по телефону не задаю. Но в этом случае я предпочел бы не видеть отца, а только его слышать. Мне неловко заводить с ним этот разговор. Или мне просто не хватает храбрости смотреть ему в глаза. Но я даю ему возможность скрыть от меня те эмоции, которые прячутся за словами. Хотя чего я, собственно, боюсь? Или я слишком нетерпелив, не могу дождаться нашей встречи и поэтому звоню?.. Не знаю.
Я пережидаю пару минут, прежде чем набрать его номер. Так звонить или не звонить? И как мне все-таки сформулировать вопрос?
Когда он берет трубку, я передаю ему то, что рассказал мне мой австрийский коллега, а потом спрашиваю отца, есть ли у него еврейские корни. Отец молчит. Тогда я интересуюсь, не связана ли смерть бабушки с дедушкой с войной? Нет, оба они умерли от старости, сухо отвечает отец. Получив однозначный ответ, я еще некоторое время болтаю о домашних пустяках, потом прощаюсь и вешаю трубку. Но наш разговор меня не успокаивает. В голосе отца меня что-то поразило, хоть я и не могу понять, что именно. Он говорил своим будничным тоном, без каких-либо эмоций, ровно, но все же что-то было не так.
Интерес к этой теме у меня только растет. Но что бы я об этом ни думал, я неизменно оказываюсь в тупике. В самом ли деле мои бабушка и дедушка умерли от старости? Почему у отца из родственников — одна лишь далекая тетушка Роза? Намеренно ли мои родители ничего не рассказывают детям об этой нашей ветви или я иду по ложному следу?..
Попросить родителей сказать нам правду кажется мне не лучшим вариантом. Если они сознательно скрывают от детей прошлое семьи, я хочу уважать их решение, и к тому же они, скорее всего, будут и дальше все отрицать.
Вероятно, если кто и сможет ответить на мои вопросы, так это другая моя бабушка, Ио де Батс, мать моей матери. И я отправляюсь к ней в гости.
Я — первый внук Ио, и между нами всегда царило полное взаимопонимание. К тому же бабушка — одновременно и моя крестная, она вечно меня баловала. Не столько материально, сколько морально: я всегда чувствовал ее поддержку. Даже при моей бесконечной занятости на работе я обязательно находил минутку, чтобы заскочить к ней, когда оказывался неподалеку.
В тот зимний вечер, когда я заезжаю ее навестить, мы сидим в широких старинных креслах перед печкой и смотрим на огонь. Смеркается, сквозь застекленное окошечко в печи поблескивает красное зарево, слышно, как в трубе гудит ветер. Над каминной полкой на стене висит индийский батик, в левом его углу изображена ящерица цвета латуни. Мы пьем коньяк и болтаем обо всем понемногу. Время от времени я встаю, беру угольный ковш и подбрасываю в печку уголь. Когда речь заходит о моих родителях, я рискую сказать, что знаю о еврейских корнях моего отца, а также о том, что случилось во время войны. Бабушка Ио реагирует на это совершенно спокойно, тем самым невольно подтверждая все мои догадки. Что ж, теперь я знаю это наверняка. Может, и не слишком хорошо с моей стороны докапываться до правды таким путем, но как раскрыть семейную тайну, не задев никого из родных?
Почему-то мне делается страшно, хоть я и предчувствовал такую развязку. На какой-то миг страх парализует мой разум, и я забываю расспросить бабушку о главном: что за люди были родители моего отца и что представляет собою тетушка Роза…
— Как сейчас вижу их перед собою, этих бедолаг, — слышу я голос бабушки Ио. — Они заходили к нам перед отъездом. Грустная у нас тогда получилась встреча.
