В Собрании было на что посмотреть. Элегантно одетые дамы и мужчины в смокингах. Дамы, которые во время концерта безостановочно жевали конфетки и раздражали соседей постоянным шуршанием фантиков. Пожилые господа, которые, вооружившись театральными биноклями, вместо того чтобы смотреть на сцену, бесцеремонно разглядывали сидевших в зале. Гости в вечерних нарядах, которые, не испытывая подлинного интереса к классической музыке, почти сразу же после начала концерта засыпали глубоким сном, и даже бой литавр не мог вернуть их к реальной жизни. Фанатичные любители музыки, которые, положив на колени партитуру, отслеживали — нота за нотой — исполнение музыкального произведения, будто у них главным хобби было выловить ошибки музыкантов и вывести на чистую воду дирижера.
А еще были антракты. Во время антрактов люди фланировали по длинным коридорам с огромными зеркалами. Фланировать, многократно отражаясь в зеркалах, и критиковать всех подряд — это и было главным развлечением. На одном из витков своего фланирования они заглядывали в кафе, где был сервирован кофе, а затем вновь отправлялись праздно шататься, кланяясь, приседая и сплетничая, очень часто о тех, кого лишь минуту назад любезно приветствовали.
Я купалась в этих впечатлениях, а моя мама то и дело спрашивала меня:
— Рози, почему ты все время оглядываешься? Ты кого-нибудь ищешь?
— Нет, мамочка, — отвечала я, разглядывая толпу горящими глазами. — Мне просто нравится наблюдать за здешней публикой. Как будто я в зоопарке. Приглядись сама: люди ведут себя, как животные — обезьяны, ослы, лисички, совы, свиньи, слоны, попугаи, хищные птицы…
Не одно лишь это открытие подлинной взрослой жизни было сделано мною в Собрании, магический отзвук во мне пробудили музыка и танцы. Музыка и танцы сопровождали мою жизнь с самого детства. До сих пор помню, в какой именно момент зародилась моя страсть к танцам. Это произошло в Клеве, в Германии, мне тогда было пять лет. В Клеве я росла в атмосфере полнейшего благополучия. Незадолго до Первой мировой мой отец поступил на службу в
Когда — после Первой мировой войны, обернувшейся катастрофой для Германии — жизнь в Клеве вернулась в привычное русло, мы довольно долго жили в шикарном отеле
“И раз, и два, и три, и четыре, тянем носочек — и три, и четыре!” — донеслось до меня однажды вечером что-то непонятное. Этот рефрен, бесконечно повторявшийся под монотонный музыкальный ритм, притянул меня в сумерках к плотно закрытым стеклянным дверям большого зала. По ту сторону дверей в такт музыке скользили чуть шаркающие шажки. Сквозь стекло я разглядела лакированные туфельки, белые лайковые перчатки, румяные лица юных студентов. В центре зала в черном вечернем платье из тюля стояла Лизелотта Бенфер, рыжая, маленькая и хрупкая. Она давала уроки танцев молодым обитателям Клеве: сразу же после войны, после долгих лет лишений, те с вожделением ринулись в светскую круговерть.
— А теперь кавалеры провожают своих дам на место, — услышала я.
Длинной вереницей парочки, одна за другой, все под ручку, направились к дамской стороне зала. Каждый кавалер подводил даму к ее стулу и с легким поклоном (в ответ следовал книксен — дама едва заметно приседала) расставался с ней.
— Пятиминутный перерыв, — прозвучал мелодичный голос фройлен Бенфер.
Вытаращив свои голубые глазенки и полуоткрыв рот, я жадно рассматривала сквозь стеклянную дверь этот чудесный мир, думая про себя: “Танцевать! Вот чему я хочу научиться! Но только пусть я буду танцевать так же красиво, как фройлен Бенфер!”
Однажды утром мы сидели с мамой за завтраком в ресторане отеля
