Через неделю вдруг объявляется Кейс. Милый и доброжелательный, как всегда. Денежки тю-тю, сообщает он мне, пока я ничего не могу тебе отдать. И снова обещает вернуть долг через две недели. Я ничего не говорю ему о том, что мне про него известно, и на все его обещания реагирую холодно.
Вскоре из трудового лагеря Хейно мы получаем письмо от отца. Для безопасности он отправляет его на адрес семейства Колье, но на имя некоего г-на де Вита. Это его первое письмо из лагеря, и в нем он использует имена, о которых мы заранее договорились и под которыми скрываемся мы сами. Он спрашивает о своей семье и пишет об этом так:
Дорогой друг!
Наверняка вы знаете, что я нахожусь здесь. Надеюсь обратной почтой получить что-нибудь из съестного. Хорошо бы вы побеспокоились о большом рюкзаке, он мне срочно нужен. Есть надежда, что некоторое время я еще проведу здесь. Напишите мне хотя бы письмо. Как обстоят дела у мефрау Ван Морсел, а также у Лии с Яном? Я стараюсь бодриться, поскольку хочу вернуться назад.
Всего наилучшего!
Под именем Лии Донкерс я отправляюсь в лагерь Хейно. Как голландке арийского происхождения мне удается получить разрешение навестить бывшего коллегу — так я называю отца. Он должен работать на ферме. Многие мелкие фермеры в надежде увеличить свои доходы записываются в Национал-социалистическое движение. Это дает им право по дешевке привлекать на работу заключенных. Конная жандармерия обеспечивает охрану заключенных, работающих в поле, а немцы за использование заключенных в качестве дешевой рабочей силы получают от фермеров свой процент.
Подъехав к лагерю, я показываю разрешение на пропускном пункте, и меня провожают в комендатуру. Там пьют кофе несколько охранников. Все они — голландцы. Мне предлагают присесть и тоже угощают кофе. Мы мило болтаем с охранниками о всяких пустяках. Как бы между делом я рассказываю им про своего коллегу — большого специалиста в области бухгалтерского учета. Это просто его призвание, добавляю я. Но для работы в поле он слишком слаб здоровьем. Куда уместнее было бы использовать его на учете посадочного материала, при взвешивании и на упаковке, а также при заключении торговых сделок и формировании заказов. Тут от него будет куда больше пользы, чем от копания земли. Все это я говорю охранникам в надежде хоть как-то облегчить положение отца. Дежурный эсэсовец слушает меня внимательно и кивает. “Неплохая идея”, — бормочет он.
Потом в комендатуру заходит жандарм с сообщением, что мой коллега доставлен. Я быстро прощаюсь с охранниками и спешу к выходу. Жандарм любезно открывает передо мною дверь. На улице я сразу же вижу отца и, прежде чем он успевает что-то сказать, радостно восклицаю:
— А, вот он — мой коллега!
Кричу так громко, чтобы отец смог меня услышать и сориентироваться. Приветствуя в моем лице Лию Донкерс, он вежливо протягивает мне руку. Мы оба включаемся в игру — какие могут быть поцелуи и объятья между коллегами? Он хочет подойти ко мне ближе, но я упреждающе сжимаю ему руку, и мы держимся на расстоянии, иначе это будет слишком неосторожно.
— Как мило с твоей стороны, что ты заехала меня навестить, — говорит отец. — Как там на работе?
— На работе все в порядке. У нас теперь большой заказ из Германии, — отвечаю я. — Тебе привет от мефрау Ван Морсел и Яна.
Обменявшись приветствиями с отцом, я спрашиваю жандарма, можно ли нам с коллегой прогуляться по лагерю, а то я что-то слишком засиделась. Тот показывает мне дорожку, ведущую к полю, по ней мы можем пройтись. А по окончании встречи мне следует снова отметиться в комендатуре. Он поворачивается к нам спиной и отправляется по своим делам. Мы остаемся одни, идем по дорожке, но на полпути останавливаемся и садимся у обочины. Мы по-прежнему не касаемся друг друга — кто знает, чьи глаза отыщут нас в чистом поле, но теперь хоть можно нормально поговорить. Очень быстро я рассказываю отцу про маму и Джона. Отец выглядит усталым и, когда я спрашиваю его о здешнем житье-бытье, он ничего не скрывает.
— Работа тяжелая, а рабочий день — бесконечный, — говорит он. — Еды вроде бы достаточно, но вся она совершенно несъедобная. Сколько это еще продлится, я не знаю. По слухам, нас собираются отправить в Польшу, а оттуда приходят плохие вести.
Я пугаюсь, но не показываю вида. Стоит ли волновать отца еще больше?
— Хорошего мало, — киваю я. — Я уже не верю ни немцам, ни голландцам. Мы все для них — просто еврейская проблема. Так что ожидать можно чего угодно.
