Справа и слева нас конвоируют охранники в толстой зимней одежде, с овчарками. Так мы идем дальше, во тьму. Идем вдоль темных голых деревьев, покрытых снегом. Их силуэты отчетливо проступают сквозь тьму. Серые линии с грязно-белой окантовкой на темно-сером фоне. Похоже на иллюстрацию к сказке братьев Гримм. Определенно к страшной сказке. Неродное и вместе с тем почти безмятежное безмолвие, нарушаемое скрипом шагов по снегу.
Чуть погодя я выныриваю из задумчивости и по горло погружаюсь в реальность. Палящие из орудий русские позади нас, американские боевые самолеты над нами, а по бокам — вооруженные до зубов эсэсовцы. Глядя в прошлое, я думаю: глупые немцы. Какой идиот поставил этих хорошо вооруженных и обученных солдат сопровождать нашу толпу оборванных бедолаг, вместо того чтобы отправить их защищать от русских свою
Мы идем уже много часов. Марта в порядке, а вот Рашель все больше подволакивает ногу. Мы обсуждаем это друг с другом, Рашель и сама понимает, что долго она не выдержит. Сколько нам еще идти? Должны же эти немцы в конце концов устать и устроить привал! Но тут приходит сообщение, что русские, похоже, прорвали оборону. Нам приказано ускорить шаг. Рашель уже так хромает, что едва может передвигаться. Она идет лишь с нашей помощью. Когда мы так, поддерживая ее с обеих сторон, ковыляем вперед, Рашель заговаривает о прощании. Она — реалистка. Мы с Мартой не спорим.
— Сходите ко мне домой, — просит Рашель. — Я не знаю, кого вы застанете в живых. Может, брата или сестру. Родителей там точно не будет, потому что прошло много времени с тех пор, как их отправили в лагерь. У них не было шансов выжить. Передайте всем привет и скажите, что я их люблю. Расскажите, что мне с вами было хорошо, мы много смеялись… И еще. В кафе в конце улицы вы найдете Пьера. Я его любила, очень любила. Не знаю, может, теперь он живет с другой, но все равно поцелуйте его от меня и передайте, что я все еще думаю о нем…
Так Рашель продиктовала нам свое завещание. И следом:
— А теперь отпускайте. Вы тоже не спасетесь, если вам придется тащить меня дальше. У меня скоро не будет ни боли, ни страха. Я упокоюсь с миром. Я вас люблю. Поцелуйте меня и прощайте.
Я долго смотрю ей в глаза, ее взгляд спокоен и дружелюбен, она молчит, и я целую ее в губы. Лицо Марты залито слезами, она тоже целует Рашель. Потом мы еще раз целуем друг друга, и еще раз. Мы ничего не говорим. Я делаю шаг из своего ряда навстречу ближайшему эсэсовцу и спрашиваю его по-немецки, можно ли нам выйти из колонны, чтобы попрощаться с умирающей подругой. Он несколько обескуражен, ведь обычно заключенные не обращаются к эсэсовцам. Затем едва заметно кивает и показывает нам на место у дороги возле полуразрушенной стены. Туда ковыляет Рашель с Мартой и со мной. Мы помогаем ей опуститься на снег, гладим ее волосы, гладим ее лицо, обещаем выполнить все ее пожелания и целуем в последний раз. Эсэсовец ждет минутудругую, но потом быстро нагоняет колонну заключенных. На нас надвигается следующий эсэсовец. Он тут же начинает орать, направляет на нас автомат, и мы с Мартой поспешно становимся в крайний ряд. Я оглядываюсь. Вижу вспышку, слышу выстрел. Рашель заваливается набок. Ее волосы развеваются по ветру. А потом я вижу только снег, в котором лежит Рашель. И ничего, ничего больше…
Оставив Рашель в снегу, мы с Мартой, потрясенные, идем дальше. Молча. Да и что тут можно сказать? Слезы на наших щеках превращаются в ледышки. Внезапно раздается приказ. Мы его не слышим, но все резко останавливаются. Я натыкаюсь на идущего впереди, тот сразу начинает ругаться. Но это не доходит до моего сознания. Привал. Мы ждали его много часов подряд. Рашель его не дождалась. Люди садятся прямо в снег или ищут укрытия под стенами разрушенных домов, стоящих вдоль дороги. Мы находимся недалеко от маленькой деревушки, вернее, от того, что от нее осталось.
