Ефим вернулся в деревянный одноэтажный дом на окраине города в январе 46 года, после четырехлетнего отсутствия. Не отдавая себе в том отчета, он заранее предвкушал возвращение, ждал какого-то нового впечатления и поэтому хорошо запомнил тот вечер: низкое в клочковатых тучах небо, исподволь темневшее с востока, поездку на устланной сеном телеге, высокие сугробы по обочинам пустынной дороги от вокзала к предместью, прозванному в обиходе «магадан». На вопрос «Куда ехать, мил человек?», он так и ответил деду, замерзавшему на козлах под фонарем: «Вези на магадан». И тот понял и кивнул, значит, ничего в окружающем мироустройстве не поменялось — жизнь продолжается.
К радости Ефима, дом не пустовал: в одном из окон теплился свет. На стук дверь открыл незнакомец с курчавой седеющей бородой, с круглой, вроде тюбетейки, шапочкой на затылке. Не старик, но, как определил Ефим, в армию такой человек по возрасту не попадал. «С приездом, — сказал открывший, пропуская внутрь, — давно жду». Зала, куда прошли из сеней, выглядела опустевшей: фотографии в рамках, настенные часы с маятником и часть мебели исчезли. За столом мужчина рассказал, что живет здесь по просьбе родителей Ефима, переехавших в Москву к дочери и наказавших присмотреть за домом, дождаться хозяина и передать ключи. «Я завтра уеду, — сказал постоялец, — но перед этим кое-что оставлю. А вы это сохраните, пока за ним не придут. Такая вам выпала мицва».
— Что выпало? — переспросил Ефим.
Не ответив, неизвестный поднялся и распахнул дверцы платяного шкафа. Прежде шкаф был полон висевшей одеждой. Теперь в глубине стояли два прислоненных к стенке бархатных чехла, темно-синий и бордовый, оба с потускневшими квадратными буквами; чехлы были обшиты бахромой и усеяны мелкими цветными камнями. Буквы показались Ефиму знакомыми, когда-то в детстве он их уже видел. Еще он увидел серебряную вышивку: короны и виноградные кисти. «Это свитки Торы, — сказал незнакомец».
Ни в довоенной юности, ни в том мире, откуда Ефим только-только вернулся, не было даже напоминания о подобных вещах. Какие там свитки, могли ли они уцелеть, после всего того, чем наполнены были эти четыре года? Но вот, свитки Торы нашли приют у него дома, — он видел их собственными глазами, это казалось невероятным.
Однако Ефим не показал удивления. В дороге он устал и решил отложить разговор до утра, — было уже глубоко за полночь.
За матовым, покрытым изморозью окном вполне рассвело, когда он открыл глаза. И, лежа, первое мгновение осматривался, соображая, где находится. Услышав звуки за перегородкой, узнал знакомые стены и вспомнил: да, наконец-то дома!
Гость был уже по-дорожному одет. В черном ватнике, в шапке-ушанке он ничем не выделился бы в вокзальной толпе, — выглядел, как множество других людей, кого обстоятельства гонят в дорогу этим морозным утром.
Они присели друг напротив друга, и постоялец рассказал Ефиму, что в начале войны их жилье с одобрения родителей стало молитвенным домом. Единственная в городе синагога сгорела, но свитки удалось спасти, они находятся здесь тайно, ни «Союз безбожников», ни НКВД и не пытались искать их на окраине города в доме, принадлежавшем рабочей семье. Во всяком случае, до сих пор никто, кому не надо, не знает, что они здесь. И никто не выдал. По пятницам старики приходят встречать шабес. Потому что молиться и встречать шабес надо там, где свитки.
Он не спрашивал мнения Ефима, а просто ставил перед фактом: свитки надо сохранить.
— Значит, вы верующий? — спросил Ефим. Ответ он знал заранее, слышал слова молитвы, когда был за перегородкой. Такую же молитву — Ефим помнил — читал дед Шломо.
— Да, — рассмеялся гость, — выходит, что верующий.
— Но если Бог есть, как же он допустил то, что произошло?
— Представ себе старого человека во главе огромной семьи, — серьезно ответил гость. — Он старший, он все еще сидит во главе стола, но сыновья и дочери давно стали взрослыми самостоятельными людьми. И уже не слушают его советов. Подросшие внуки ведут свою жизнь, заняты собой, они отдалились еще больше. У старших внуков уже родились дети. Постепенно он утрачивает свое влияние. Да, все они появились на свет благодаря ему, но влияние на каждого уменьшается вместе с ростом потомства. Активное вмешательство в их жизнь невозможно, отвергается ими — все члены семьи наделены собственной волей. И он решает не вмешиваться, до поры до времени отстраниться. И только наблюдать, не вмешиваясь.
Мужчина поднялся, Ефим вышел проводить его до калитки.
— Это весь багаж? — спросил он, взгляну на ранец, висевший у того за спиной.
— Самое дорогое оставляю у тебя.
— И вы куда теперь?
— Мир, слава Богу, велик, — улыбнулся гость и протянул руку для прощания.
