Потом стало понятно, что никакое это было не доверие. И тем более не забывчивость. Нам давали выбор. Хочешь — сбегай, страдай глупостями, рискуй. Не попадёшься, и уцелеешь — получишь опыт. Попадёшься — понесешь наказание, и это тоже опыт.
Погибнешь — виноват сам.
Это естественный отбор.
Спрыгиваю в высокий сугроб, подняв вокруг белёсое облако из сухого, ещё не слежавшегося снега. Подруга отряхивается рядом и подбирает спрятанные загодя лыжные палки.
Мы в молчании отходим по верху холма, скрываясь за оголёнными деревьями в роще: вдруг кто увидит и всё испортит. На спине будто камнем лежат воображаемые взгляды наставников. Когда, наконец, стены остаются далеко позади, я с облегчением выпрямляюсь.
— Ночь светла, сияй луна! — Гелла смеется. Я подхожу к ней и смотрю вниз, где в отдалении от Тарта, горящего золотыми огнями, расположилось многолетнее кладбище.
— У-ух, огромное! — Выдыхаю слова вместе с облачком пара. — Так и просит устроить на нём шабаш.
— Так чего мы ждём? — Она седлает палки вместо метлы, и изобразив резкий взлёт, с задорным воплем ухает с края, взрезав лыжами нетронутое снежное покрывало. Как же быстро она научилась на них ездить! Я немедленно срываюсь за ней, пригибаясь к земле и наращивая скорость; ещё доберется до места первая! В ушах лихим разбойником свистит ветер, бросает в лицо редкие снежинки, колкие и холодные, как пригоршни иголок.
Я с ликующим воплем пролетаю мимо Геллы. Победно выпрямляюсь и вскидываю руку, расслабившись на последних саженях перед кладбищенской оградой. За что и огребаю: внезапно вставшие лыжи не хуже взбрыкнувшей лошади сбрасывают меня лицом в сугроб.
— Ай, тьфу, так нечестно!
— Я победила! Неважно, как именно! — Ехидно кричит она, на всякий случай огибая меня по широкой дуге. Карающий снежок, слепленный не без помощи той же магии, догоняет её уже на излёте.
Мы начинаем с хохотом догонять друг друга, закидывая снарядами и разыгравшись, едва не забываем зачем сюда припёрлись глухой ночью.
— Тихо! Всех мёртвых на уши подняли! — Рэя сидит в сугробе по самые уши: волосы спрятаны под белой шапкой, белое лицо сливается с полутенью. Только голубые глазищи светятся от ночного зрения.
Я оглядываюсь на заметённые памятники и фыркаю.
— Поглядела бы я на того мёртвого, что высунет нос в такую погоду! Да и земля смёрзлась, поди расцарапай.
— Ага, а ну как бродячие, с самой осени? У-у! — В шутку воет она и наколдовывает упыриную харю поверх своего лица. И тут же плюётся от нового снежка. — Ай! Ну держись!
Я с гиканьем перемахиваю через кладбищенскую ограду, которая после нашей полосы препятствий вообще за преграду не считается. И бегу от грозной ведьмы, на ходу припоминая, в какую сторону тут сворачивать. И даже не обращаю внимания на то, что пересекла чьи-то следы.
