Уильям Тревор
Танцзал "Романтика"
Каждое воскресенье, a чаще в понедельник, потому что в воскресенье он бывал очень занят, каноник О'Коннел приезжал на ферму к отцу Брайди, который не выходил из дома из-за ампутированной после гангрены ноги. Когда-то - еще была жива мать Брайди - у них был пони с коляской, и для двух женщин не составляло труда усадить на нее отца, чтобы тот мог приехать к мессе. Но через два года пони охромел, и от него пришлось избавиться, а через некоторое время умерла мать. "Не волнуйся, Брайди", ответил каноник О'Коннел на ее вопрос, как теперь отец будет участвовать в мессах, - "Я сам буду приезжать раз в неделю."
Каждый день за единственным бидоном молока приезжал молоковоз; мистер Дрискол раз в неделю привозил на своей машине продукты и всякую мелочь и забирал яйца, которые собирала Брайди. С тех пор, как каноник О'Коннел в 1953 году предложил им помощь, отец Брайди не покидал ферму.
Подчиняясь тому же распорядку, с которым проходили воскресные мессы и ее ежесубботние визиты в придорожный танцзал, Брайди раз в месяц по пятницам садилась на велосипед и отправлялась в город по магазинам. Она покупала там материал для своих платьев, шерсть для вязания, чулки, газеты и ковбойский роман в мягкой обложке для отца. Задерживалась поболтать с бывшими школьными подругами, которые стали теперь женами продавцов или магазинных клерков, или сами работали в магазинах. У большинства из них были семьи. "Ты счастливица, что живешь тихо в своих холмах", - говорили они Брайди, - "а не в этой дыре." Вид у них был усталый - все беременности да труды, которых стоило организовать быт своих больших семейств.
Возвращаясь по пятницам к себе в холмы, Брайди думала о том, что подруги всерьез завидуют ее жизни, и не понимала, почему. Если бы не отец, она с удовольствием работала бы в городе, на сосисочной фабрике или в магазине. В городе был кинотеатр, называвшийся "Электрик", кафе, у которого собирался по вечерам народ - потолкаться на тротуаре и погрызть чипсы из газетных кульков. Сидя по вечерам с отцом на ферме, она часто представляла освещенные витрины магазинов, кондитерские, открытые допоздна, чтобы люди, перед тем, как пойти смотреть кино в "Электрик", могли купить конфет или фруктов. Но город находился в одиннадцати милях от дома - слишком далеко, чтобы ездить на велосипеде к вечернему сеансу.
"Это ужасно, девочка", - часто говорил отец, расстраиваясь совершенно искренне, - "что ты привязана к одноногому старику." - Он тяжело вздыхал, вползая в дом со двора, где мог еще делать легкую работу. - "Если бы была жива твоя мать", - говорил он, и не заканчивал фразы.
Если бы была жива ее мать, она смотрела бы и за отцом, и за жалкими акрами земли, которыми он владел; мать легко могла бы поднять и поставить на платформу молоковоза бидон с молоком, она справилась бы с курами и коровами.
"Я бы умер без моей девочки", - услышала она однажды, как отец говорил канонику О'Коннелу, и канонник О'Коннел ответил, мол, да, ему очень повезло, что у него есть дочь.
"Мне здесь не хуже, чем где-нибудь", - говорила она себе, но отец знал: она притворяется, - и переживал, что обстоятельства так грубо вторглись в ее жизнь.
Хоть отец и звал ее девочкой, Брайди было тридцать шесть лет. Высокая и сильная женщина, а кожа на пальцах и ладонях уже покрылась пятнами и стала шершавой.
Работа, к которой привыкли ее руки, оставила свои следы - словно на них перешел сок растений и цвет земли: с детства она привыкла выдергивать жесткие сорняки, выраставшие среди турнепса и сахарной свеклы; с детства выкапывала в августе картошку; ее руки изо дня в день пропитывались землей, которую она рыхлила и ворочала. Ветер сделал кожу на лице сухой и грубой, а солнце выкрасило ее в песочный цвет; шея и нос оставались тонкими, но губы уже тронули ранние морщинки.
Однако в субботу вечером Брайди забывала про сорняки и землю. Надев новое платье, она под одобрительным взглядом отца садилась на велосипед и отправлялась на танцы. "Что в этом плохого, девочка?" - говорил он так, словно ей должно быть неловко за то, что едет развлекаться, - "Почему бы тебе не отдохнуть?" Она заваривала для него чай, и он усаживался перед приемником или в кресло с новым ковбойским романом. Пока она танцевала, он ворошил огонь в камине, а к ее возвращению добирался по лестнице до своей постели.
Танцзал принадлежал мистеру Джастину Дуайеру и располагался в нескольких милях от ближайшего жилья на обочине дороги, окруженный голыми болотами, но с гравиевой площадкой перед входом. Спрятанная в небольшой нише и тем не менее отчетливая на розовой штукатурке, лазурно-голубая вывеска без обидняков объявляла: "Романтика". Четыре разноцветные лампочки - красная, зеленая, оранжевая и лиловая - зажигались в определенное время прямо над вывеской и указывали на то, что сегодня место для свиданий работает. Розовым был выкрашен только фасад дома, остальные стены оставались нейтрально серыми. А внутри все, кроме розовых дверей, было голубым.
