От этих дум стало ещё гаже. И удлинившиеся тени вечера казались зловещими когтистыми лапами, протянувшимися к его сердцу. И разрушенные, опустевшие деревеньки, проносящиеся мимо них, бесстыдно демонстрировали наготу стен и провалившихся крыш...
Богдан так расчувствовался, что пропустил свой шанс связаться с городом, когда Кристина заехала на заправку.
Уже совсем стемнело, когда Тутохина соблаговолила остановить машину в крошечной деревеньке. Запахи навоза и свежескошенной травы перемешались в прохладном воздухе. Бревенчатые домики лепились друг к другу, словно устрашившись окружающего их пустынного поля и угадывавшегося невдалеке леска. Обрадовавшись чужакам, бодро забрехали собаки. Жалостливо им в ответ откликнулась невидимая во мраке корова.
Кристина бросила машину и широко зашагала к одному из домиков. Тот оказался маленьким, в два окна, с невысоким крылечком. В какой цвет выкрашены стены в полумраке определить было сложно. И Богдан решил, что они зелёные.
Под ногами скрипнула ступенька, прогнулся под весом пол крыльца.
Тутохина забарабанила в дверь с упорством стенобитного тарана.
- Ма! Открывай! Ма! Оглохла, что ли? Открывай!
Защёлкали щеколды, дверь дрогнула и провалилась в полутьму коридора. Пахнуло солёными помидорами. В проёме появилась седая невысокая женщина.
- Чего кричишь, горластая! То полгода нет, то открывай ей дверь среди ночи! Кто это с тобой?
- Потом, ма. Домой пусти.
- Да входи, крикуха. Соседей переполошишь! - соблаговолила их впустить женщина.
Тутохина прошмыгнула внутрь. Решивший идти до конца, Богдан последовал за ней.
- Свет не включай, - остановила она мать. - Тебе не понравится, как я выгляжу.
- Да уж, всякую тебя видела, - мать оттеснила дочь и щёлкнула выключателем. - Боже ж ты мой! Что же ты с собой сделала, доча?
- Пластический хирург как сапер, ошибается лишь раз. И тоже навсегда, - попыталась отшутиться Кристина.
- Но что бы так! Путного в тебе была одна мордашка. Тебя теперь муж из дома выгонит! - безжалостно заключила мамаша.
Богдан с интересом рассматривал её. На вид обычная деревенская баба, не блещущая красотой. Крикливая, наглая, как и дочь. В застиранном халате, в серых шерстяных носках, причём совсем без тапок или ботинок. На шее крестик. И Мара совсем его не боится.
- Нет у меня больше мужа, мама! - выдохнула Кристина, присаживаясь на недавно выкрашенный в желтую краску табурет. - В тюрьме он. Надолго. Пятнадцать лет дали.
- Ой, беда! Как же мы теперь... - бабка прикусила язык и с недоверием уставилась на Богдана.
- Так кто это? - спросила она дочь.
- Просто попутчик. Утром уйдёт, - небрежно бросила Тутохина.
- Ар... Кристина, я тебя не брошу, - Богдан встал и слегка поклонился старухе. - Я Богдан Исаков, бухгалтер. Друг вашей дочери.
- Друг, съел двух мух! - Тутохина вышла из комнаты, хлопнув дверью. Под потолком закачалась лампа в простеньком абажуре, кидая оранжевый свет на покрытый цветастой скатертью стол, цветастые обои и полосатые дорожки, шкурой разноцветной зебры протянувшиеся от двери к двери.
- Хорошая работа, денежная? - заинтересовалась Кристинина мать.
"Она что, уже готова устраивать судьбу дочери с первым встречным?" - поразился такой незатейливой простоте бухгалтер.
- Мне хватает, - осторожно ответил он.
- А если семью заведешь? - допытывалась бабка.
- И семье тоже хватит, - решил ей понравиться Богдан.
- Это хорошо, - бабка хотела ещё что-то спросить, как в комнату ворвалась Кристина.
- Ма, как тебе не стыдно! Федьке меня подсунула, теперь этому!
- Молчи, дура! Ничего в жизни не понимаешь! - одёрнула её мать. - А ты, мил человек, не стесняйся. Сейчас я на стол накрою. Ужинать будем. Голодные, небось.
- Давно бы так, - отозвалась Кристина. - С самого обеда ничего не ела.
А если быть справедливой, то Арина и не обедала. Не успела... Теперь тело требовало у Мары должного ухода.
Богдану кусок не лез в горло. Но под взглядом двух женщин пришлось давиться холодной крольчатиной и недоразогретой картошкой.
Вспомнились зачитанные в детстве до дыр рассказы Гоголя. Какой сюжет пропадает: панночка восстала из мёртвых и пришла в родную хату! Вот ведьма, оборотничиха! Бледный свет лампы усиливал впечатление. Мать и дочь молча жевали. Мерно стучали вилки о тарелки. Вязкая, напряженная тоска, граничащая с безысходностью, окутывала два женских силуэта.
Богдану до одури захотелось убежать в ночь, во тьму, подальше от этого места, от нежити. В присутствии Мары страх только усиливался. Черты Арины почти не угадывались в новой владелице тела, и от этого становилось ещё страшнее. Её белые зубы вгрызались в мясо точно в беззащитную шею жертвы. И Богдан, борясь с накатившим приступом дурноты, выскочил из-за стола в огород.
Только там, при свете бусинок-звёзд, в трескотне цикад его разум немного прояснился.
"Я вытащу тебя, чего бы мне это не стоило, Аря", - сказал он себе.
Скрипнула дверь, заставив его вздрогнуть. Тутохина тёмной тенью спустилась к нему, оперлась о палисадник и уставилась на светлое пятно далёкого окна.
