– Осмотритесь, осмотритесь хорошенько все! – так говорил он. – Исправьте возы и мазницы, испробуйте оружье. Не забирайте много с собой одежды: по сорочке и по двое шаровар на козака, да по горшку саламаты и толчёного проса – больше чтоб и не было ни у кого! Про запас будет в возах всё, что нужно. По паре коней чтоб было у каждого козака. Да пар двести взять волов, потому что при переправах и топких местах нужны будут волы. Да порядку держитесь, панове, больше всего. Я знаю, есть между вас такие, что чуть бог пошлёт какую корысть, пошли тот же час драть китайку и дорогие оксамиты себе на онучи. Бросьте такую чёртову повадку, прочь кидайте всякие юбки, берите одно только оружье, коли попадётся доброе, да червонцы или серебро, потому что они ёмкого свойства и пригодятся во всяком случае. Да вот вам, панове, вперёд говорю: если кто в походе напьётся, то никакого нет на него суда. Как собаку, повелю его присмыкнуть до обозу, кто бы он ни был, хоть бы наидоблестнейший козак изо всего войска. Как собака, будет он застрелен на месте и кинут безо всякого погребенья на поклёв птицам, потому что пьяница в походе недостоин христианского погребенья. Молодые, слушайте во всём старых! Если цапнет пуля или царапнет саблей по голове или по чему-нибудь иному, не давайте большого уваженья такому делу. Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и всё пройдёт – не будет и лихорадки; а на рану, если она не слишком велика, приложите просто земли, замесивши её прежде слюною на ладоне, то и присохнет рана. Нуте же, за дело, за дело, хлопцы, да не торопясь принимайтесь за дело!
Так говорил кошевой, и, как только окончил он речь свою, все козаки принялись тот же час за дело. Вся Сечь отрезвилась, и нигде нельзя было сыскать ни одного пьяного, как будто бы их не было никогда между козаками… Те исправляли ободья колёс и переменяли свежие оси в телегах; те сносили на возы мешки с провиантом, на другие валили оружие; те пригоняли коней и волов. Со всех сторон раздавались топот коней, пробная стрельба из ружей, бряканье саблей, бычачье мычанье, скрып поворачиваемых возов, говор и яркий крик и понуканье. И скоро далеко-далеко вытянулся козачий табор по всему полю. И много досталось бы бежать тому, кто бы захотел перебежать все пространство от головы до хвоста его. В деревянной небольшой церкве служил священник молебен, окропил всех святою водою; все целовали крест. Когда тронулся табор и потянулся из Сечи, все запорожцы обратили головы назад.
– Прощай, наша мать! – Сказали все почти в одно слово, – пусть же тебя хранит бог от всякого несчастья!
Проезжая предместье, Тарас Бульба увидел, что жидок его, Янкель, уже разбил какую-то ятку с навесом и продавал кремни, завёртки, порох и всякие войсковые снадобья, нужные на дорогу, даже калачи и хлебы.
«Каков чёртов жид!» – подумал про себя Тарас и, подъехав к нему на коне, сказал:
– Дурень, что ты здесь сидишь? Разве хочешь, чтобы тебя застрелили, как воробья?
Янкель в ответ на это подошёл к нему поближе и, сделав знак обеими руками, как будто хотел объявить что-то таинственно, сказал:
– Пусть пан только молчит и никому не говорит: между козацкими возами есть один мой воз; я везу всякий нужный запас для козаков и по дороге буду доставлять всякий провиант по такой дешёвой цене, по какой ещё ни один жид не продавал, ей-богу так; ей-богу так.
Пожал плечами Тарас Бульба, подивился бойкой жидовской натуре и отъехал к табору.
Скоро весь польский юго-запад сделался добычею страха. Всюду пронеслись слухи:
– Запорожцы! показались запорожцы!..
Всё, что могло спасаться, спасалось. Всё подымалось и разбегалось в сей нестройный, изумительно беспечный век, когда не воздвигалось ни крепостей, ни замков, а просто как попало становил на время соломенное жилище своё человек, думая: «Не тратить же на него работу и деньги, когда оно и без того будет снесено дотла татарским набегом!»
