Когда проснулся философ, то весь дом был в движении: в ночь умерла панночка. Слуги бегали впопыхах взад и вперёд. Старухи некоторые плакали. Толпа любопытных глядела сквозь забор на панский двор, как будто бы могла что-нибудь увидеть. Философ начал на досуге осматривать те места, которые он не мог разглядеть ночью. Панский дом был низенькое небольшое строение, какие обыкновенно строились в старину в Малороссии. Он был покрыт соломою. Маленький, острый и высокий фронтон с окошком, похожим на поднятый кверху глаз, был весь измалёван голубыми и жёлтыми цветами и красными полумесяцами. Он был утверждён на дубовых столбиках, до половины круглых, и снизу шестигранных, с вычурною обточкою вверху. Под этим фронтоном находилось небольшое крылечко со скамейками по обеим сторонам. C боков дома были навесы на таких же столбиках, индевитых. Высокая груша с пирамидальною верхушкою и трепещущими листьями зеленела перед домом. Несколько амбаров в два ряда стояли среди двора, образуя род широкой улицы, ведшей к дому. За амбарами, к самым воротам, стояли треугольниками два погреба, один напротив другого, крытые также соломою. Треугольная стена каждого из них была снабжена низенькою дверью и размалёвана разными изображениями. На одной из них нарисован был сидящий на бочке козак, державший над головою кружку с надписью «Всё выпью». На другом – фляжки, сулеи и по сторонам, для красоты, лошадь, стоявшая вверх ногами, трубка, бубны и надпись «Вино козацкая потеха». Из чердака одного из сараев выглядывал сквозь огромное слуховое окно барабан и медные трубы. У ворот стояли две пушки. Всё показывало, что хозяин дома любил повеселиться и двор часто оглашали пиршественные клики. За воротами находились две ветряные мельницы. Позади дома шли сады, и сквозь верхушки дерев видны были одни только тёмные шляпки труб, скрывавшихся в зелёной гуще хат. Всё селение помещалось на широком и ровном уступе горы. C северной стороны всё заслоняла крутая гора и подошвою своею оканчивалась у самого двора. При взгляде на неё снизу она казалась ещё круче, и на высокой верхушке её торчали кое-где неправильные стебли тощего бурьяна и чернели на светлом небе. Обнажённый глинистый вид её навевал какое-то уныние. Она была вся изрыта дождевыми промоинами и проточинами. На крутом косогоре её в двух местах торчали две хаты; над одною из них раскидывала ветки широкая яблоня, подпёртая у корня небольшими кольями с насыпною землёй. Яблоки, сбиваемые ветром, скатывались в самый панский двор. C вершины вилась по всей горе дорога и, опустившись, шла мимо двора в селенье. Когда философ измерил страшную круть её и вспомнил вчерашнее путешествие, то решил, что или у пана были слишком умные лошади, или у козаков слишком крепкие головы, когда и в хмельном чаду умели не полететь вверх ногами вместе с неизмеримой брикою и багажом. Философ стоял на высшем в дворе месте, и, когда оборотился и глянул в противоположную сторону, ему представился совершенно другой вид. Селение вместе с отлогостью скатывалось на равнину. Необозримые луга открывались на далёкое пространство; яркая зелень их темнела по мере отдаления, и целые ряды селений синели вдали, хотя расстояние их было более, нежели на двадцать вёрст. C правой стороны этих лугов тянулись горы, и чуть заметною вдали полосою горел и темнел Днепр.
– Эх, славное место! – Сказал философ. – Вот тут бы жить, ловить рыбу в Днепре и в прудах, охотиться с тенётами или с ружьём за стрепетами и крольшнепами! Впрочем, я думаю, и дроф немало в этих лугах. Фруктов же можно насушить и продать в город множество, или ещё лучше, выкурить из них водку; потому что водка из фруктов ни с каким пенником не сравнится. Да не мешает подумать и о том, как бы улизнуть отсюда.
Он приметил за плетнём маленькую дорожку, совершенно закрытую разросшимся бурьяном. Он поставил машинально на неё ногу, думая наперёд только прогуляться, а потом тихомолком, промеж хат, да и махнуть в поле, как внезапно почувствовал на своём плече довольно крепкую руку.
Позади его стоял тот самый старый козак, который вчера так горько соболезновал о смерти отца и матери и о своём одиночестве.
– Напрасно ты думаешь, пан философ, улепетнуть из хутора! – говорил он. – Тут не такое заведение, чтобы можно было убежать. Да и дорога для пешехода плоха; а ступай лучше к пану. Он ожидает тебя давно в светлице.
– Пойдём! Что ж… Я с удовольствием, – сказал философ и отправился вслед за козаком.
Сотник, уже престарелый, с седыми усами и с выражением мрачной грусти, сидел перед столом в светлице, подперши обеими руками голову. Ему было около пятидесяти лет; но глубокое уныние на лице и какой-то бледно-тощий цвет показывали, что душа его была убита и разрушена вдруг в одну минуту, и вся прежняя весёлость и шумная жизнь исчезли навеки. Когда взошёл Хома вместе с старым козаком, он отнял одну руку и слегка кивнул головою на низкий их поклон.
Хома и козак почтительно остановились у дверей.
– Кто ты, и откудова, и какого звания, добрый человек? – сказал сотник ни ласково, ни сурово.
