После обеда философ был совершенно в духе. Он успел обходить всё селение, перезнакомиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали; одна смазливая молодка хватила его порядочно лопатой по спине, когда он вздумал было пощупать и полюбопытствовать, из какой материи у неё была сорочка и плахта. Но чем более время близилось к вечеру, тем задумчивее становился философ. За час до ужина вся почти дворня собиралась играть в кашу, или в крагли, род кеглей, где вместо шаров употребляются длинные палки, и выигравший имел право проезжаться на другом верхом. Эта игра становилась очень интересною для зрителей: часто погонщик, широкий как блин, взлезал верхом на свиного пастуха, тщедушного, низенького, всего состоявшего из морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и Дорош, вскочивши на неё, всегда говорил: «Экой здоровый бык!» У порога кухни сидели те, которые были посолиднее. Они глядели чрезвычайно сурьезно, куря люльки даже и тогда, когда молодёжь от души смеялась какому-нибудь острому слову погонщика или Спирида. Хома напрасно старался вмешаться в эту игру: какая-то тёмная мысль, как гвоздь, сидела в его голове. За вечерей сколько ни старался он развеселить, себя но страх загорался в нём вместе с тьмою, распростиравшеюся по небу.
– А ну, пора нам, пан бурсак! – Сказал ему знакомый седой козак, подымаясь с места вместе с Дорошем. – Пойдём на работу.
Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили его одного и заперли за ним дверь. Как только он остался один, робость начала внедряться снова в его грудь. Он опять увидел тёмные образа, блестящие рамы и знакомый чёрный гроб, стоявший в угрожающей тишине и неподвижности среди церкви.
– Что же, – произнёс он, – теперь ведь мне не в диковинку это диво. Оно с первого раза только страшно. Да! Оно только с первого раза немного страшно, а там оно уже не страшно; оно уже совсем не страшно.
Он поспешно стал на крылос, очертил около себя круг, произнёс несколько заклинаний и начал читать громко, решаясь не подымать с книги своих глаз и не обращать внимания ни на что. Уже около часу читал он и начинал несколько уставать и покашливать. Он вынул из кармана рожок и, прежде нежели поднёс табак к носу, робко повёл глазами на гроб. Сердце его захолонуло.
Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мёртвые, позеленевшие глаза. Бурсак содрогнулся, и холод чувствительно пробежал по всем его жилам. Потупив очи в книгу, стал он читать громче свои молитвы и заклятья и слышал, как труп опять ударил зубами и замахал руками, желая схватить его. Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он, что труп не там ловил его, где стоял он, и, как видно, не мог видеть его. Глухо стала ворчать она и начала выговаривать мёртвыми устами страшные слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы. Что значили они, того не мог бы сказать он, но что-то страшное в них заключалось. Философ в страхе понял, что она творила заклинания. Ветер пошёл по церкви от слов, и послышался шум, как бы от множества летящих крыл. Он слышал, как бились крыльями в стёкла церковных окон и в железные рамы, как царапали с визгом когтями по железу, и как несметная сила громила в двери и хотела вломиться. Сильно у него билось во всё время сердце; зажмурив глаза, всё читал он заклятья и молитвы. Наконец вдруг что-то засвистало вдали; это был отдалённый крик петуха.
Изнурённый философ остановился и отдохнул духом. Вошедшие сменить философа нашли его едва жива. Он опёрся спиною в стену и, выпучив глаза, глядел неподвижно на толкавших его козаков. Его почти вывели и должны были поддерживать во всю дорогу. Пришедши на панский двор, он встряхнулся и велел себе подать кварту горелки. Выпивши её, он пригладил на голове своей волосы и сказал:
– Много на свете всякой дряни водятся. А страхи такие случаются – ну… – При этом философ махнул рукою.
Собравшийся возле него кружок потупил голову, услышав такие слова. Даже небольшой мальчишка, которого вся дворня почитала вправе уполномочивать вместо себя, когда дело шло к тому, чтобы чистить конюшню или таскать воду, даже этот бедный мальчишка тоже разинул рот.
В это время проходила мимо ещё не совсем пожилая бабёнка в плотно обтянутой запаске, выказывавшей её круглый и крепкий стан, помощница старой кухарки, кокетка страшная, которая всегда находила что-нибудь пришпилить к своему очипку: или кусок ленточки, или гвоздику, или даже бумажку, если не было чего-нибудь другого.
– Здравствуй, Хома! – Сказала она, увидев философа. – Ай, ай, ай! Что это с тобою? – вскричала она, всплеснув руками.
– Как что, глупая баба?
– Ах, боже мой! Да ты весь поседел.
– Эге-ге! Да она правду говорит! – произнёс Спирид, всматриваясь в него пристально. – Ты точно поседел, как наш старый Явтух.
