– Господь с вами, Иван Никифорович, когда же вы будете стрелять? Разве по втором пришествии. Вы, сколько я знаю и другие запомнят, ни одной ещё качки[25] не убили, да и ваша натура не так уже господом богом устроена, чтоб, стрелять. Вы имеете осанку и фигуру важную. Как же вам таскаться по болотам, когда ваше платье, которое не во всякой речи прилично назвать по имени, проветривается и теперь ещё, что же тогда? Нет, вам нужно иметь покой, отдохновение. (Иван Иванович, как упомянуто выше, необыкновенно живописно говорил, когда нужно было убеждать кого. Как он говорил! Боже, как он говорил!) Да, так вам нужны приличные поступки. Послушайте, отдайте его мне!
– Как можно! это ружьё дорогое. Таких ружьев теперь не сыщете нигде. Я ещё как собирался в милицию, купил его у турчина. А теперь бы то так вдруг и отдать его! Как можно? это вещь необходимая.
– На что ж она необходимая?
– Как на что? А когда нападут на дом разбойники… Ещё бы не необходимая. Слава тебе господи! теперь я спокоен и не боюсь никого. А отчего? Оттого, что я знаю, что у меня стоит в коморе ружьё.
– Хорошее ружьё! Да у него, Иван Никифорович, замок испорчен.
– Что ж, что испорчен? Можно починить. Нужно только смазать конопляным маслом, чтоб не ржавел.
– Из ваших слов, Иван Никифорович, я никак не вижу дружественного ко мне расположения. Вы ничего не хотите сделать для меня в знак приязни.
– Как же это вы говорите, Иван Иванович, что я вам не оказываю никакой приязни? Как вам не совестно! Ваши волы пасутся на моей степи, и я ни разу не занимал их. Когда едете в Полтаву, всегда просите у меня повозки, и что ж? разве я отказал когда? Ребятишки ваши перелезают чрез плетень в мой двор и играют с моими собаками – я ничего не говорю: пусть себе играют, лишь бы ничего не трогали! пусть себе играют!
– Когда не хотите подарить, так, пожалуй, поменяемся.
– Что ж вы дадите мне за него? – При этом Иван Никифорович облокотился на руку и поглядел на Ивана Ивановича.
– Я вам дам за него бурую свинью, ту самую, что я откормил в сажу. Славная свинья! Увидите, если на следующий год она не наведёт вам поросят.
– Я не знаю, как вы, Иван Иванович, можете это говорить. На что мне свинья ваша? Разве чёрту поминки делать.
– Опять! без чёрта-таки нельзя обойтись! Грех вам, ей-богу, грех, Иван Никифорович!
– Как же вы, в самом деле, Иван Иванович, даёте за ружьё чёрт знает что такое: свинью.
– Отчего же она чёрт знает что такое, Иван Никифорович?
– Как же, вы бы сами посудили хорошенько. Это таки ружьё – вещь известная, а то чёрт знает что такое: свинья. Если бы не вы говорили, я бы мог это принять в обидную для себя сторону.
– Что ж нехорошего заметили вы в свинье?
– За кого же в самом деле вы принимаете меня? Чтоб я свинью…
– Садитесь, садитесь! не буду уже… Пусть вам остаётся ваше ружьё, пускай себе сгниёт и перержавеет, стоя в углу в коморе, – не хочу больше говорить о нём.
После этого последовало молчание.
– Говорят, – начал Иван Иванович, – что три короля объявили войну царю нашему.
– Да, говорил мне Пётр Фёдорович, что ж это за воина? и отчего она?
– Наверное не можно сказать, Иван Никифорович, за что она. Я полагаю, что короли хотят, чтобы мы все приняли турецкую веру.
– Вишь, дурни, чего захотели! – произнёс Иван Никифорович, приподнявши голову.
– Вот видите, а царь наш и объявил им за то войну. Нет, говорит, примите вы сами веру Христову!
– Что ж? ведь наши побьют их, Иван Иванович!
– Побьют. Так не хотите, Иван Никифорович, менять ружьеца?
– Мне странно, Иван Иванович, вы, кажется, человек известный учёностью, а говорите как недоросль. Что бы я за дурак такой…
– Садитесь, садитесь. Бог с ним! пусть оно себе околеет; не буду больше говорить!
В это время принесли закуску.
Иван Иванович выпил рюмку и закусил пирогом со сметаною.
– Слушайте, Иван Никифорович. Я вам дам, кроме свиньи, ещё два мешка овса, ведь овса вы не сеяли. Этот год всё равно вам нужно будет покупать овёс.
– Ей-богу, Иван Иванович, с вами говорить нужно, гороху наевшись. (Это ещё ничего, Иван Никифорович и не такие фразы отпускает.) Где видано, чтобы кто ружьё променял на два мешка овса? Небось бекеши своей не поставите.
– Но вы позабыли, Иван Никифорович, что я и свинью ещё даю вам.
– Как! два мешка овса и свинью за ружьё?
– Да что ж, разве мало?
– За ружьё?
– Конечно, за ружьё.
– Два мешка за ружьё?
– Два мешка не пустых, а с овсом; а свинью позабыли?
– Поцелуйтесь со своею свиньёю, а коли не хотите, так с чёртом!
– О! вас зацепи только! Увидите: нашпигуют вам на том свете язык горячими иголками за такие богомерзкие слова. После разговору с вами нужно и лицо и руки умыть и самому окуритъся.
– Позвольте, Иван Иванович, ружьё вещь благородная, самая любопытная забава, притом и украшение в комнате приятное…
– Вы, Иван Никифорович, разносились так с своим ружьём, как дурень с писаною торбою, – сказал Иван Иванович с досадою, потому что действительно начинал уже сердиться.
– А вы, Иван Иванович, настоящий гусак[26].
