На заступ оперся, устоял. Рукоятку заступа, что было силы, сжал. Спину распрямил, на отходящего учетчика поглядел. Зубами заскрипел.
Снова за работу принялся. Каждую лозу кружком окапывает. Разросшиеся росяные корни подсекает и выбрасывает. Старые лозы выкорчевывает.
Матушка Аймомо между виноградными кустами ходит, молодые ветки подтягивает, вверх поднимает. Если на земле их лежащими оставить, под ноги лезть будут, к одежде цепляться, завязь пропадет. А завязь – это же урожай будущий!
Работают отец наш с матушкой, пот так и течет.
У отца нашего рубашка к плечам прилипла.
Матушка тяжело-тяжело дышит, тоже притомилась. Тут уже солнце закатываться стало. Пора работу заканчивать.
Учетчик объявил дехканам:
– Завтра вовремя приходите! Пока прохладно и работается лучше!
И только его и видели.
Нурмат безбородый ходит вокруг, выглядывает что-то.
– Эй, народ, мой заступ не видали?
Дехкане поглядели на него и давай смеяться.
– Что скалитесь-то? – обиделся безбородый. – Видели, так скажите!
– На базар твой заступ пошел! – хохочут дехкане.
Один на плечо безбородого показал.
Глянул тот на свое плечо, сам захохотал. Заступ у него на плече, а рукоятка – в руке!
Вот до чего люди устали.
Выдал колхоз отцу нашему и матушке шелковичного червя выращивать.
Агроном-шелковод целую пригоршню грены принес. На вид как цветки кашки. Только неживые.
Матушка грену во дворе на дощатом настиле[68] разложила.
Даже для двух людей за пригоршней грены ухаживать тяжко.
Попросил отец наш у бригадира еще кого-то в помощь.
Выделил им бригадир бабку Киммат.
Явилась бабка Киммат, прямо с порога разговор начала:
– Бригадир сказал, вот и пришла я. Вы ж мне люди, говорю ему, не чужие, с удовольствием поработаю, с голубушкой моей, с красавицей… Как, милая моя, хорошо ли у вас все, здоровы ли?..
Бабка Киммат с матушкой взяли друг друга за руки, поздоровались.
– Ну, дай бог, – говорит бабка Киммат. – Люблю вас, постоянно вспоминаю, молюсь за вас, чтобы здоровенькой были и телом, и душой. А братец мой где? А-а… И его очень уважаю, дай бог здоровья…
И по коленке себя хлопает.
– Ой, вот ведь жизнь какая, – говорит. – Двор-то вон какой широкий, а живете только вдвоем. А начальство-то смотрит, когда грену раздает. Тут смотрит, двор широкий, а в нем только муж-жена, детей нет… Вот пусть червей и выращивают, говорят…
Потемнела матушка Аймомо. Что на это сказать, не знает, в землю уставилась. Что делать, тоже не знает. Веточкой по земле туда-сюда водит.
А бабка Киммат ворота оглядела, в дом заглянула, и говорит:
– Никого дома нет, а, милая?
– Нет, а что?
– Да не хочу, милая, чтобы разговор наш кто-то слышал. Люди сейчас, милая моя, сама знаешь какие.
– Говорите, одни мы.
– Лишний раз спросить не грех, говорят… Всякие разные люди кругом ходят. Заходят-выходят… Точно никого в доме нет, милая?
Матушка Аймомо стоит, веточкой по земле чертит. Уперлась взглядом в эту землю почерканную. К чему бабка Киммат клонит, понять не может.
– О чем вы?
– Да я просто так, милая моя, от простоты. В простоте ведь добра вон сколько, простота, она – сердца чистота. Просто спросила, нет ли там кого… А то, может, разные входят-заходят, а вы с ними то да сё…
– Что я с кем?
– Да вот то, что разные всякие могут прийти, коли муж не дома… на всякий случай и спрашиваю…
Матушка Аймомо на бабку Киммат глядит, лицо, как костер, горит, только глазами хлопает.
– Вы, бабушка, думайте, что говорите!
– Да я думаю, милая моя, ой, как думаю! Думаю, что же это такой цветочек понапрасну вянет!..
Тут уже матушка вся вспыхнула:
– Это с какими же я всякими разными то да сё? У меня ж муж законный есть!
– А если от законного света нет, то это даже и не грех, милая…
– Вы это… что хотите сказать?
Бабка приободрилась:
– Да вот хотя бы наш завфермой, как табунный жеребец, чем плох?.. А нет, так вот бригадир наш, и от него детки здоровые получились бы…
Матушка Аймомо так и подскочила, с настила вскочила, даже калош не надела. На босу ногу к воротам побежала. Створку ворот широко распахнула, на улицу показывает:
– Уходите! Сейчас же уходите!
Бабка смутилась, сидит, не шелохнется.
– Э-эх, вот что я за свое добро-то получаю… Я ж от любви, от заботы о вас говорила, э-хе-хе…
– Говорю вам, уходите, слышите?!
– Я же с червями помочь пришла, э-эх…
– Да уйдете вы наконец?! Эй, Алапар, – собаку кликнула, – бах-бах, Алапар!
Из-за курятника Алапар выбежал. Хвостом машет, матушкино платье обнюхивает.
– Уходите, говорю! А то Алапара спущу!
Тут уж Киммат, как перышко, взлетела. Калоши на ходу надевает.
– Ухожу, милая моя, вот уже, ухожу!
Семенит бабка, на Алапара поглядывает. Бочком-бочком Алапара обходит, глаз не сводит с него. И поскорее к выходу, к выходу.
– Ой, злая собака, ты, это, с ней не шути…
За воротами оказалась, снова осмелела. Спину расправила, на платье горловину оттянула, внутрь «тьфу-тьфу» поплевала.
– А когда ж, милая, червячками займемся?
– Да чтобы вашей ноги здесь не было! Еще червями с ней заниматься!..
Захлопнула дверь, с лязгом цепь повесила. В щель дверную поглядела.
А бабка Киммат все еще перед воротами стоит! Словно внутрь войти собирается.
