Хью Уолпол
Тарнхельм
I
Сдается мне, я был в то время странным ребенком отчасти от природы, а отчасти оттого, что практически всю свою недолгую жизнь провел в обществе людей гораздо старше меня.
А уж после событий, кои я собираюсь сейчас изложить, на меня и вовсе легла некая несмываемая отметина. Именно тогда я сделался (и остаюсь и доныне) одним из тех людей не примечательных ни в каком ином отношении что раз и навсегда бесповоротно решили для себя определенные вопросы.
Некие вещи, в которых большая часть остального мира очень и очень сомневается, для таких людей истинны и неоспоримы, и эта определенность накладывает на своих адептов что-то вроде печати, словно они слишком много жили воображением, чтобы теперь с уверенностью отличать факт от вымысла. Подобная "чудаковатость" отделяет их от всех прочих. И если теперь, дожив до пятидесяти лет, я почти не имею друзей и совсем одинок, то это лишь потому, коли вам будет угодно, что сорок лет тому назад мой дядя Роберт умер весьма необычной смертью, а я видел, как это произошло.
До сих пор я никогда и никому не рассказывал об удивительных происшествиях, приключившихся в Файлдик-Холле рождественским вечером 1890 года. И по сей день найдутся один-два старика, живо помнящих все подробности того вечера, да что там легенда о гибели дяди Роберта передалась даже младшему поколению. Но никто из ныне живущих, в отличие от меня, не был непосредственным свидетелем сих загадочных событий, и мне кажется, что настал час изложить их на бумаге.
Я запишу все без прикрас и комментариев ничего не смягчу, ничего не утаю. Смею надеяться, меня никоим образом не назовешь мстительным, однакож короткая встреча с дядей Робертом и обстоятельства его смерти придали моей жизни столь неожиданный оборот, что забыть его, несмотря даже на мой тогдашний малый возраст, было бы куда как непросто.
Что же до так называемого сверхъестественного элемента моего повествования, каждый волен судить о нем сам. Мы склонны что-либо высмеивать или безоговорочно принимать на веру в зависимости от нашей природы. Если мы сложены из приземленного, прочного и солидного материала, вероятнее всего, никакие доказательства, пусть даже самые определенные, пусть даже полученные из первых рук, нас не убедят. Если же наш ежедневный удел сны и мечтания, то сном больше, сном меньше наше ощущение реальности врядли испытает серьезное потрясение.
Однако, к моей истории.
Когда мне исполнилось восемь, мои родители уехали в Индию и оставались там, пока я не достиг тринадцати. За эти годы я видел их лишь два раза, когда они посещали Англию. Я был единственным ребенком, отец с матерью горячо любили меня, но, тем не менее, еще больше друг друга.
Они вообще были невероятно сентиментальной и старомодной парой. Отец служил в одной из индийских торговых компаний и писал стихи. Он даже опубликовал за свой счет настоящее эпическое произведение "Тантал. Поэма в четырех песнях".
Такая склонность к поэзии, плюс тот факт, что моя мать до свадьбы считалась чуть ли не безнадежно больной, навела моих родителей на мысли о близком их сходстве с четой Браунингов, и у отца даже имелось для мамы особое уменьшительное прозвище, удивительно похожее на знаменитое и отвратительное "Ба".
Я рос хрупким ребенком. В нежном возрасте восьми лет меня отправили в Частную Академию мистера Фергюсона, а каникулы я проводил нежеланным гостем то у одних, то у других родственников.
"Нежеланным" оттого, что я, как представляется мне теперь, был довольно непростым ребенком, которого трудно понять. Из родни у меня имелась престарелая бабушка в Фолкстоне, две незамужние тетушки, делившие маленький домик в Кенсингтоне, тетя, дядя и выводок двоюродных братцев и сестриц в Челтнеме и два холостых дядюшки в Камберленде. Все эти родственники, кроме двух дядюшек, уже успели поочередно внести должный вклад в заботу обо мне, и ни к кому из них я не питал особой привязанности.
В те дни детьми не занимались так, как сейчас. Я был худеньким бледным очкариком, до боли мечтающим о любви, но не знающим, как ее добиться; сдержанным внешне, но в душе эмоциональным и чувствительным.
Из-за плохого зрения в играх не блистал, зато читал гораздо больше, нежели то было для меня полезно, и весь день и добрую часть ночи напролет рассказывал сам себе всевозможные истории.
Похоже, все мои родичи один за другим устали от меня и наконец было решено, что пора поучаствовать и камберлендским дядюшкам, братьям моего отца старшим представителям большой семьи, в которой он был самым младшим. Дяде Роберту, насколько я понял, было уже под семьдесят, а дяде Констансу лет на пять меньше. Помнится, имя "Констанс" с самого начала показалось мне смешным именем для мужчины.