Издали донесся заунывный, протяжный клич, похожий на закатный вой шакала в степи. Глашатай Истины возвещал адептам пророка Баадука, [93]что пришел час полуденной молитвы. Все мужчины, достигшие четырнадцати лет, преклоняли колени там, где их настигал зов. Базарные площади, заселенные ремесленниками кривые улочки, сады вельмож и лачуги нищих — всё превратилось в один гигантский, накрытый синим небесным куполом храм, в котором последователи истинной веры славили Всеотца и его пророка. Во всем Эр-Иссаре был только один человек (женщины, рабы, евнухи и иноземцы в счет не шли, у женщин, как известно, души нет, а прочие и так будут прислуживать на том свете тем, кого осенил свет Баадука), не считавший нужным напомнить о себе владыке Неба. Он мог себе это позволить, так как по эту сторону пролива не было никого, не склонившегося пред величием Майхуба сына Джуббы сына Адара.
Калиф досадливо нахмурил соболиные брови — вопли глашатаев мешали сосредоточиться на важном. Соскользнув с низкого дивана, Майхуб самолично захлопнул выходящее в глубокую лоджию окно. На первый взгляд владыка атэвов казался изнеженным и чуть ли не женоподобным, но под шелком скрывалась сталь. Не наделенный богатырским ростом и могучим сложением, как его отец и дед, калиф унаследовал от них ловкость и беспощадность дикой кошки и выносливость верблюда. Майхуб был четвертым сыном Джуббы, но атэвы не чтили первородства, подобно живущим за проливом хансирам. [94]Главой рода должен стать сильнейший. Харраш был сильнее Майхуба, Джамал — злее, Низар — красивее и хитрее, а Фарид превосходил всех ученостью. Но саблю отца и седло калифа получил Майхуб.
Трое братьев властелина ныне вкушали вечное блаженство в объятиях райских дев, а книгочей Фарид, навеки утратив необходимость в девах, предавался излюбленному занятию в угловой башне белого дворца. Царедворцы, внимательно наблюдавшие за схваткой наследников — голова у человека лишь одна, и склонить ее надо вовремя и перед тем, кем следует, — не сговариваясь, предрекли четвертому сыну Джуббы великое царствование. И не ошиблись. Саблей и золотом он уже четырнадцать лет держал в руках весь север великого Сура.
Придворные не раз уговаривали владыку перейти через пролив, но Майхубу не был нужен Эр-Арсий. Когда-нибудь небесно-синее знамя Баадука осенит весь мир, но это будет не скоро. Ему не увидеть. Пока же с хансирами лучше торговать, а не воевать. Они еще сильны. Майхуб хорошо помнил битву при Авире, так удачно проигранную его отважным братом. Харраш возжелал накормить коней виноградом арцийских долин и пополнить свой гарем светловолосыми девственницами, но кто уходит за шерстью, рискует вернуться стриженым… Майхуб не был склонен повторять чужие ошибки — можно и нужно брать в плен хансирские суда и тайком покупать красивых девушек и мальчиков, но воевать?
Другое дело — иджаконцы. Эти морские псы были достойными соперниками атэвских корсаров. Половина того, что добывали атэвы на море, попадало не на юг, а на север. Но Эр-Иджакон был далеко, и разгромить гнездо злобы Майхуб не мог, а быть смешным, проклиная недоступных северян, не желал. По молчаливому уговору маринеры и атэвы рвали друг другу глотки тихо. Каждый, выходя в море, понимал, что может не вернуться. Правда, северяне были милосерднее — пленных атэвов они сразу же убивали.
Глашатай замолк, и калиф небрежным движением ударил в небольшой гонг. Обитая позолоченной медью дверь распахнулась, и перед владыкой простерся ниц дежурный евнух. Если приказание, отданное Майхубом, его и удивило, он не показал виду, а, облобызав пол, по которому ступали синие сапоги владыки, пятясь вышел.
Калиф потянулся было к кальяну, но передумал и, откинувшись на спину, прикрыл глаза. Он не был до конца убежден, что поступает верно, но лучше жалеть о содеянном, нежели о том, что упущено. Беспокойство песчаной гадюкой вползло в сердце владыки после разговора с вертлявым ростовщиком, поспешно сменившем мунтские каштаны на мимозы Эр-Иссара. Калиф знал о происходящем в его городе все, и появление беглеца из Арции для него не прошло незамеченным. Майхуб удостоил хансира личной беседой, милостиво принял дары, стоившие не менее трех кораблей, и узнал немало дурного.
Если б речь шла о войне между хансирами, Майхуб одобрил бы победителя, так как сильный всегда прав, даже если его сила изливается на слабых потоками огня. Атэвы присоединились бы к пиру победителя, пройдя по югу Эр-Арсия, а затем, не доводя до войны, убрались бы за пролив. Но за победителем стояло что-то странное и полное голода. Оно могло не насытиться кровью империи; калиф же не рассчитывал, что Баадук защитит своих последователей. Позволил же пророк пять сотен лет назад упасть на Эр-Атэв железной звезде, уничтожившей старую столицу, да и шествие морового поветрия, случившееся в год Черной Коровы, отец остановил не молитвами, а огнем, в котором сгорела зараза вместе с еще живыми зараженными.