Глядя на женщину при дневном свете, Тарзан в который раз поразился несравненности ее неувядающей красоты, которую не могли приглушить ни время, ни заботы, ни опасности. Он спрашивал себя, что ему делать с ней; куда ее увезти; где эта жестокая жрица Пламенеющего Бога отыщет такое место, чтобы чувствовать себя естественно и органично. И по мере того, как он размышлял, он склонялся к мысли, что такого месте не существует вообще. Лэ принадлежала Опару, королева-дикарка, рожденная повелевать народом диких полулюдей. Ввести Лэ в салоны цивилизации — все равно, что ввести туда тигрицу. Две или три тысячи лет тому назад она могла бы быть Клеопатрой или Шебой, но сегодня она была лишь Лэ из Опара.
Какое-то время они сидели и молчали, прекрасные глаза верховной жрицы изучали профиль бога леса.
— Тарзан! — произнесла она. Мужчина повернул голову.
— Что, Лэ? — спросил он.
— Я по-прежнему люблю тебя, Тарзан, — промолвила она тихим голосом.
В глазах человека-обезьяны вспыхнуло беспокойство.
— Давай не будем говорить об этом.
— Я хочу об этом говорить, — прошептала она. — Это доставляет мне печаль, но печаль радостную — единственная радость, которая когда-либо была у меня в жизни.
Тарзан протянул бронзовую руку и накрыл ладонью тонкие удлиненные пальцы женщины.
— Ты всегда владела моим сердцем, Лэ, — сказал он, — вплоть до границы любви. Если мое чувство к тебе не переходит эту границу, то в том нет ни моей вины, ни твоей.
Лэ рассмеялась.
— Моей уж точно нет, Тарзан, — сказала она. — Разумеется, сердцу не прикажешь. Любовь — это дар богов. Иногда даруется как награда, иногда как наказание. Для меня она, наверное, — наказание, но иного я себе не желаю. Я взлелеяла ее в своем сердце с первой же минуты нашей встречи, и без этой любви, пусть безнадежной, мне не жить.
Тарзан не ответил. В наступившей тишине они стали ждать наступления ночи, под покровом которой надеялись незамеченными спуститься в город. Острый ум Тарзана был занят планами возвращения Лэ на престол, и вскоре они принялись их обсуждать.
— Непосредственно перед тем, как Пламенеющий Бог отправляется почивать на ночь, — сказала Лэ, — жрецы и жрицы в полном составе собираются в тронном зале. И сегодня они тоже придут к трону, на котором будет восседать Оу. Тогда мы сможем спуститься в город.
— А что потом? — спросил Тарзан.
— Если нам удастся убить Оу в тронном зале, — произнесла Лэ, — а вместе с ней Дуза, то они останутся без главарей, а без них они ничто.
— Я не могу убить женщину, — возразил Тарзан.
— А я могу, — ответила Лэ. — Ты же займешься Дузом. Его-то ты сможешь убить?
— Если он нападет первым, — отозвался Тарзан, — но не иначе. Тарзан из племени обезьян убивает только в порядке самозащиты или же когда нет другого способа устранить врага.
В полу древней комнаты, в которой они находились, имелось два отверстия — одно открывало путь в шахту, по которой они выбрались из темницы, второе вело в похожую шахту, только больших размеров, со спускавшейся вниз длинной деревянной лестницей, крепившейся к стене. Именно через эту шахту им предстояло выбираться из башни. Тарзан в задумчивости глядел на отверстие, как вдруг в сознание его вторглась неприятная мысль.
Он повернулся к Лэ.
— Мы забыли, что человек, кидающий мясо льву, должен подняться по второй шахте. Напрасно мы надеялись, что здесь нас не обнаружат.
— Льва кормят не часто, — сказала Лэ, — не каждый день.
— Когда ему давали пищу последний раз? — спросил Тарзан.
— Не помню, — задумчиво ответила Лэ. — В темноте время тянется так медленно, что я потеряла счет дням.
— Ш-ш-ш! — предостерег Тарзан. — Кто-то поднимается.
Человек-обезьяна медленно встал и подошел к отверстию, где притаился у стороны, противоположной лестнице. Лэ беззвучно придвинулась к нему, чтобы поднимавшийся к ним спиной человек не смог их увидеть, показавшись из люка. Человек поднимался не спеша. Все ближе и ближе раздавались его шаркающие шаги. Он карабкался не так, как свойственно обезьяноподобным жрецам Опара. Тарзану показалось, что человек несет на себе тяжелый груз, из-за чего не может двигаться быстро, но когда из люка появилась голова, человек-обезьяна увидел, что это был старик, и причина медленного подъема прояснилась сама собой. Затем на горле ничего не подозревавшего старца сомкнулись могучие пальцы, рывком вытащив человека из люка.
— Тихо! — предостерег человек-обезьяна. — Делай то, что тебе велят, и тебя не тронут.
Лэ вытащила из-за пояса пленника нож, а Тарзан насильно уложил его на пол и, ослабив хватку, повернул лицом к себе.
Увидев Лэ, старый жрец не поверил своим глазам.
— Дарес! — вскричала Лэ.
— Да будет благословен Пламенеющий Бог, устроивший твой побег! — воскликнул жрец. Лэ повернулась к Тарзану.
— Не бойся Дареса, — сказала она, — он нас не выдаст. Из всех жрецов Опара он один предан своей повелительнице.
— Это так, — закивал старик.
— А есть еще люди, верные верховной жрице Лэ? — поинтересовался Тарзан.
