Как он и предполагал, на том самом месте, где и он с воинами вазири не раз устраивал привалы, оказался лагерь. Пришельцы починили поставленную много лет тому назад изгородь из колючей проволоки, а внутри соорудили грубые хижины, в центре же стояли палатки белых людей. В тени деревьев подремывали носильщики, один-единственный аскари делал вид, будто несет вахту, в то время как его товарищи устроились на земле в ленивых позах, отложив винтовки, но Лэ из Опара Тарзан так и не увидел. Он отошел и встал лицом против ветра, надеясь почуять ее запах, если она находится в плену. Однако едкий запах дыма и запах тел чернокожих оказался таким сильным, что вполне мог поглотить запах Лэ. Тогда он решил дождаться темноты, чтобы получше осмотреть лагерь; в этом решении его укрепило оружие, которое он заметил и в котором отчаянно нуждался. Все воины были вооружены винтовками, а кое-кто, по привычке не расставаясь с оружием предков, имел при себе лук и стрелы, не говоря уже о копьях.
Поскольку Тарзан два дня практически не ел, перекусив в самом начале сырым мясом Хорты, то он жутко проголодался. Обнаружив исчезновение Лэ, он спрятал мясо кабана на дереве, где они ночевали, и отправился на безуспешные ее поиски. Тарзан решил в ожидании темноты поохотиться, и на сей раз его добычей стала Бара-антилопа, и он уже не бросил убитой им туши, пока не утолил голод. Затем залег на ближайшем дереве и заснул.
Ненависть, которую Абу Батн испытывал к Звереву, глубоко коренилась в его врожденной расовой неприязни к европейцам и их религии и усилилась, когда тот обвинил араба и его сподвижников в трусости.
– Неверная собака! – негодовал шейх. – Он назвал нас, бедуинов, трусами и оставил охранять лагерь и женщину, словно каких-то стариков или мальчишек.
– Он всего лишь орудие в руках Аллаха, – произнес другой араб, – в том великом деле, которое избавит Африку от всех белых.
– Какое у нас есть доказательство, что эти люди сделают так, как обещают? Я предпочел бы быть свободным в своей пустыне и самостоятельно сколотить пусть скудное состояние, нежели и дальше торчать в одном лагере с этими белыми свиньями.
– Мерзкие твари, – пробурчал третий.
– Я присмотрелся к их женщине, – сказал шейх, – и нахожу, что она хороша. Я знаю место, где за нее можно выручить много золота.
– В дорожном сундуке главаря белых много золотых и серебряных монет, – вклинился один из людей. – Его бой рассказал об этом одному из галла, а тот – мне.
– Кроме того, в лагере немало всякого добра, – высказал свое мнение смуглый воин.
– Если мы пойдем на это, то великое дело может оказаться проигранным, – промолвил араб, первый отозвавшийся на возмущение шейха.
– Это дело белых, – сказал Абу Батн, – и они взялись за него ради выгоды. Разве этот громадный боров не твердит нам постоянно о деньгах, женщинах и власти, которые мы получим, когда вышвырнем англичан? Человеком движет только жадность. Нам нужно забрать свою долю, пока не поздно, и уходить. Вамала готовил ужин для госпожи.
– В прошлый раз вас оставили с коричневым бваной, – заговорил он, – и он оказался дурным человеком. Но и шейх Абу Батн ничуть не лучше. Он плохой. Жаль, что бваны Коулта нет с нами.
– Мне тоже жаль, – сказала Зора. – Мне кажется, что арабы приуныли после того, как экспедиция вернулась из Опара.
– Они целый день сидят в палатке своего вождя и о чем-то разговаривают, – сказал Вамала. – А Абу Батн часто на вас поглядывает.
– Тебе показалось, Вамала, – ответила девушка. – Он не посмеет меня обидеть.
– А кто мог подумать, что коричневый бвана посмеет? – напомнил Вамала.
– Довольно, Вамала, не пугай меня, – сказала Зора и тут же вскричала: – Смотри, Вамала! Кто это?
Чернокожий бой взглянул туда, куда смотрела его госпожа. На границе лагеря стояла фигура, при виде которой и стоик не смог бы сдержать удивленного восклицания. Там стояла прекрасная женщина, пристально разглядывающая их. Она остановилась у самой границы лагеря – почти обнаженная, чья потрясающая красота поразила бы всякого. Упругие груди прикрывали два золотых диска, бедра обвивал узкий пояс, отделанный золотом и драгоценными камнями, к которому спереди и сзади крепились широкие полосы из мягкой кожи, расшитые золотом и изумрудами, складывающимися в изображение диковинной птицы, восседающей на троне. Ноги незнакомки были обуты в сандалии, перепачканные грязью. Овальное лицо, обрамленное копной кудрявых волос, искрившихся золотыми и бронзовыми бликами в лучах заходящего солнца. Тонкие подведенные брови. Серые глаза бесстрашно глядели на людей.
Арабы также заметили ее, и часть их направилась к незнакомке. Та быстро перевела взгляд с Зоры и Вамалы на них. Тогда европейская девушка вскочила и быстро пошла к ней, чтобы опередить арабов. Зора шла к незнакомке, улыбаясь, с протянутыми вперед руками. Лэ из Опара поспешила к ней навстречу, почувствовав в улыбке девушки знак дружеского расположения.
– Кто вы, – спросила Зора, – и что вы делаете в джунглях одна?
Лэ покачала головой и ответила на незнакомом Зоре языке.
