Наверно, девчата собрались теперь у телевизора и слушают концерт Гелены Великановой… Странно, почему она сказала тому сапожнику, что у них в общежитии нет телевизора? Может, потому, что он очень уж старался подчеркнуть, что у него телевизор есть. Ну и черт с тобою, что он у тебя есть, может, еще дождешься, что и отберут. И автомобиль отберут, запросто. А вот я приобрету себе со временем телевизор. Свой. На свои собственные деньги. А что — и приобрету! Куплю сначала платье из панбархата, а потом начну откладывать понемножку на телевизор. Может, еще и зарабатывать стану побольше, тогда и совсем не трудно будет купить. Даже, если на то пошло, и автомобиль не такая уж недосягаемая для меня вещь. Тот парень на стройке говорил, что автомобиль — это пережиток, а по-моему, никакой не пережиток. Если имеешь на что купить, если заработал честно, а не воображаемыми мозолями,— почему бы не стать обладателем даже автомобиля? Это же красота: сел и поехал куда вздумалось. И ни в какой тебе очереди на автобус не стоять, и никого не просить, чтобы пропустили вперед, если очень некогда. Правда, И, если подумать как следует, так он просто необходим человеку, без него никак не обойтись,
Татьяна улыбнулась про себя. Эге-ге, так уж и не обойтись! Ишь, до чего дофантазировалась. Вынь да положь ей автомобиль… Ничего, поездишь на транспорте, на котором все ездят, ничегошеньки с тобой не сделается. Это сапожник никак не может без автомобиля, а ты обойдешься. Не умрешь без автомобиля.
А с Вороновым, Федором Федоровичем, ей обязательно надо встретиться. Да, без этого она не может уехать. Интересно, был он на похоронах или не был? Конечно, был. Там ведь все были. А то, что Татьяна не видела его, еще ничего не значит. Она наверняка не заметила бы его даже и в том случае, если бы он стоял рядышком. Теперь, наверно, он уже дома. Конечно, он уже должен быть дома.
Знакомым шестым маршрутом Татьяна вновь добралась до Первомайской. Когда она вышла из автобуса, уже порядком стемнело. Но Татьяна не отказалась от своего намерения.
Снова залаяла собака, когда она очутилась возле уже знакомых ворот. Теперь ворота были наглухо затворены, и собака лаяла близко, совсем рядом. На этот лай долго никто не выходил. Наконец послышался чей-то голос, звавший собаку. Татьяна думала, что к ней снова выйдет маленькая Таня, но нет — говорил взрослый человек, только трудно было понять, кто именно — мужчина или женщина. Потом послышались шаги, а еще через некоторое время приоткрылась калитка, и тогда Татьяна увидела, что перед нею женщина. Невозможно было лишь разобрать, стара она или не очень и какова с виду.
На Татьянин вопрос о Воронове женщина сердито буркнула:
— Его нету.
— А когда он будет, не скажете?
— Может, когда и будет,— так же сердито проговорила женщина и брякнула калиткой.
«Тогда я буду ждать его,— сказала себе Татьяна и удивилась своему упорству.— Здесь буду ждать, на улице, и никуда не уйду, пока не дождусь. Придет ведь он когда-нибудь домой в конце концов. Должен прийти. Не может быть, чтобы не пришел. Я его обязательно дождусь».
Она отошла немного от ворот, потом повернула обратно.
А ведь и правду говорят, что нет худа без добра: это же очень кстати, что на Первомайской улице сплошь такие высоченные и плотные заборы, никто не станет глазеть на нее, никто не будет задавать себе лишних вопросов. А на самой улице людей почти и не встретишь, лишь попадаются изредка одинокие прохожие; похоже, здешние обитатели не любят вылезать из своих крепостей в позднее время.
Так и ходила она то в одну, то в другую сторону, чувствуя, как все больше и больше устают ноги. Ужасно возмущалась, почему никто на всей улице не догадался поставить возле своих ворот скамейку; делают ведь так люди, она сама видела на других таких же улицах. А то и присесть негде, чтоб хоть немножко отдохнуть.
По улице прошли две девушки. Они обогнали Татьяну. Одна из них горячо убеждала другую:
— Молоко особенно вкусно пить из тонкого стакана. В граненом стакане оно уже совсем не такое. А какао ни в каком стакане не вкусно, его лишь из фарфоровой чашечки пить приятно. Или еще лучше из фаянсовой.
Надо же, а? Людей волнуют и такие проблемы. А Татьяне сейчас хоть бы в чем-нибудь дали молока, даже в жестянке, она бы ни чуточку не протестовала. Да еще с каким наслаждением опорожнила бы ту жестянку.
В самом деле, она почувствовала вдруг сильный голод. Это же надо, она сегодня, оказывается, так и не пообедала. Совсем забыла, что надо поесть. А завтракала ли она сегодня? Кажется, тоже нет. Во всяком случае, ей так и не удалось вспомнить, заходила ли она сегодня на кухню, включала ли чайник.
Но ничего, она все перенесет — и усталость, и голод. Теперь, наверно, ждать осталось уже недолго. Вероятно, она уже часа два топает здесь. Придет ведь и конец этому топанью.