В руках у Соколова письмо, это одно из фронтовых писем от моего однофамильца-летчика, мы начали переписываться, я молилась за него, чтобы он не погиб, он еще моложе меня, мне было в войну двадцать семь, а ему двадцать три, может быть, мы и были дальними родственниками…
— Нет, это не мой брат. У меня нет братьев, и этот летчик вскоре погиб.
— Помимо любовных писем и стихов, у вас еще и друзей много, мужчин, с кем это у вас переписка по имени Лев РЫ.
— А!.. Это мой школьный товарищ, он сразу же после школы уехал жить в Минск.
…Левушка, мой золотой, дорогой, моя умница, он сам не писал и запрещал мне писать о чем-нибудь серьезном, наши письма похожи на французскую светскую хронику, с анекдотами, с юмором…
— А вы не встречались с этим Львом РЫ за эти годы ни разу?
— Как-то виделись, когда я оказалась в Москве и он приехал из Минска.
— А в студенческие годы вы с ним не встречались?
— Нет.
— А в каком институте он учился?
— Не знаю.
— Тогда ведь многих студентов арестовали за антисоветчину…
Соколов смотрит на меня не отрываясь. Дьявол. Господи, спасибо, что ты создал сердце железным.
Соколов опустил глаза в письма… это же явный намек… он знает все о нас с Левушкой… такой же намек, как с пощечиной Абакумову.
Отбой. Допрос.
Подписываю протоколы, и все как будто не со мной… проплывает мимо, сосредоточиваю сознание на протоколах: «бей грузин» и «коммунисты напоминают фашистов», — чтобы в забытьи их не подписать, теперь смысл слов доходит до меня не сразу, откуда-то издалека, медлю с ответами, чтобы нечаянно не сказать, чего нельзя. Волочусь на допросы, как калека.
— Как это вы смели с вашими куриными мозгами критиковать постановления правительства в газете?!
— Я не прочла в своей жизни ни одной газеты.
— Это что-то новенькое! Это почему же?
— У Мамы начиналась мигрень, когда она видела в руках у женщины газету, она считала это неприличным.
Соколов вытаращил на меня стекляшки.
— Ну а кто страной-то правит, какой верховный орган, вы хоть знаете?!
— Да, конечно. ЦК партии.
— Вы что, нарочно дурочку из себя валяете? Это надо же дожить до таких лет и ничего не знать! Да вас надо по улицам водить напоказ, как слона! Да за одно это вам можно впаять двадцать пять лет!
Я вспомнила про Верховный Совет и поправилась, про ЦК я ему ответила автоматически, в доме царили эти две буквы: все, что ни делал Борис, было по указанию ЦК, вызовы среди ночи из ЦК.
— Так что же, вы в политике вообще не смыслите?
…может быть, он прав, может быть, я от страха и непонимания действительно, не играя, превратилась в дурочку…
Соколов что-то читает.
— Вот читаю поэмы Горбатова, посвященные вам, о его любви к вам рассказывают легенды.
Молчу.
— А как, по-вашему, Борис мог бы вас предать?
…слова, сказанные в Переделкино о том, что он пойдет за мной на край света, Борис повторял потом еще много раз…
— Нет, никогда.
— Горбатов вам изменял?
— Нет.
…и вдруг вспомнилась поразившая меня сцена с Костей: он первым получил квартиру, переехал из гостиницы и устроил новоселье, Валя была где-то в отъезде, я пошла, зная, что у него будет много народа, и когда мы компанией уходили, Костя, не ища предлога, не очень-то стараясь скрыть, оставил у себя ночевать жену нашего общего знакомого, все это в разгар его любви к Вале. Меня это тогда поразило…
— Ишь ты. Такая доверчивость похожа уже на глупость, вы знаете о существовании его последней поэмы, посвященной вам, написанной совсем недавно?
— Не знаю. Борис пишет стихи только ко дню моих именин…
— Ну вот он и сочинил эту поэму к будущим вашим именинам, они ведь скоро.
— Нет, я не знаю.
— А вот ваша Ядя знает!
…если поэма не ложь, а действительно существует, как она могла попасть на стол к Соколову, обыска у Бориса быть не могло, он депутат, откуда Ядя может знать о ней, с Ядей Борис никогда ничем не делится, почти не разговаривает, не любит ее, рад, когда она исчезает домой, неужели и она лазила по столам, как Келлерман, почему не сказала мне ни слова…
— Хотите почитаю?
Соколов читает отвратительный, лживый, подлый пасквиль, он остановился.
— Ну и так далее, и тому подобное, и все в том же духе, поэма длинная… вам, наверное, достаточно и того, что я прочел.
— Борис такого написать не мог!
— Это почерк Горбатова?
— Да. Может быть, Борис переписал чей-то пасквиль, ко мне он никакого отношения не имеет!
— А Горбатов вам рассказывал, что он был троцкистом?
Заставила себя выразить крайнее удивление:
— Это невозможно. Более чистого коммуниста представить трудно.
