Держась стороною ото всех соблазнов, прохаживаясь по Москве лишь любопытства ради, Зубарев выждал, пока Сенатская контора выправит ему нужную бумагу. И, получив разрешение, поспешил домой, а оттуда — снова в башкирские края.
На сей раз снарядился основательнее, товаров с собою для продажи не взял — темнить было нечего, его охраняла сенатская бумага. А нанял и проводников и рудознатцев из русских людей, в первую очередь форлейтора Колывано-Воскресенских заводов Тихона Леврина.
Сколь дней добирались по горным борам — не счесть. Кругом — тишина, пахнет смолою, нет-нет да мелькнёт рыжим огненным хвостом промеж веток шустрая белка да хрустнет сухой валежник под ногами лошадей. А дорога всё уже и уже. Вот и совсем истончилась. Только одному Янгельды, что едет впереди, известна сия узкая тропка. Башкирец едет впереди, мурлыча себе под нос монотонную песню. За спиною у него — лук и колчан со стрелами, в ухе — большая серьга.
Он — проводник. Но место, где следует копать, определяет Леврин:
— Вот тута и зачнём. Гляди: чьи-то копи, кто-то уже искал до нас.
Соскочил с лошади — и прямо к обвалившейся уже ямине.
— Охра. Мягкая руда, — помял в пальцах желтоватую землю. — Быть здесь и золоту, и меди, и серебру. Только пройдём чуток далее, где наперёд нас никто не копал. Зачнём на новом, свежем месте.
На нетронутой поляне Зубарев распорядился поставить сарай — где жить и исследовать руду. А Леврин — уже в яме, что успели откопать нанятые рабочие. Бьёт кайлом, светит в глубине лучиной. Потом, через несколько часов труда, выбирается наружу.
— Тута — другая жила: голубого оттенка руда. Медь с серебром. И — навалом!..
Копали долго. Наворотили кучи породы. Леврин испытывал образцы. То радовался, как ребёнок, то сумрачно вздыхал:
— Чтой-то я не пойму: в одних пробах серебро имеется, в иных — пропадает.
— Бери новые образцы. Из глубины, — направлял его Зубарев, выдавая свой распалённый азарт. — Не зря же я ездил в Москву, клялся перед сенатскими чиновниками, что не обману, открою богатства. Что ж, с пустыми руками возвращаться?
Форлейтору тож не с руки было оканчивать сию экспедицию ничем. Имелось серебришко в пробах, не без того. Только не больно чтобы густо было его в тех голубоватых, похожих на глину глыбах, что выворачивали рабочие из глубины.
«Э, да чем чёрт не шутит!» — решился однажды Тихон Леврин и, сняв с шеи своей маленький серебряный крестик, растопил его вместе с пробою руды на костре.
— Вот тута жила богатая пошла! — радостно крича, зазвал в сарай Зубарева. — Теперя прямо езжай хоть в Санкт-Петербург, к самой государыне — и прямо в ноги ей. А мне уж, хозяин, не пожалей за труды.
Блескуче белели жилки, словно в потёмках зажгли какую лампаду.
— Ну и Тихон — с того света спихан! Ай да колдун! — забрал Иван Зубарев в охапку своего помощника-подельца. — Да за такую удачу — держи, от души. А сам я прям счас велю укладываться — и в Петербург.
Гнал лошадей сибиряк, спешил, а оказался в столице уже зимою. И, переночевав на постоялом дворе, с утра направился ко дворцу императрицы.
Ждать пришлось до полудня. Потом ещё часа два, не менее, когда наконец из дверей показалась она — дородная пава. А с нею — лощёный кавалер.
Зубарев бросился вперёд, но прямо перед ним сомкнулись штыки гвардейских солдат.
— Куда прёшь? — подскочил к нему офицер с перекошенным безусым лицом. — Назад!
— Да у меня к её императорскому величеству наиважнейшее дело. Руду я выискал в Сибири... Вот — чистое серебро. — И Зубарев опустил на снег аккуратный холщовый мешок, туго набитый до половины.
— Что это там у тебя? — подошёл к нему тот вальяжный кавалер, что объявился в дверях об руку с императрицей.
— Пробы, ваше... ваше высочество... не знаю, как вас величать, — бросился развязывать тесёмки Зубарев. — Говорю ведь — серебро. Чистое серебро!
Императрица уже садилась в карету, но обернулась. Лицо у неё было приветливое, даже ласковое.
— Прикажи, Ванюша, забрать у него то, что в руках. И вели направить в Академию. Пущай там апробируют, коли не врёт. А серебро зело потребно нашей державе.
— Да я — как на духу, ваше императорское... — снова бухнулся Зубарев всем прикладом на снег.
— Ладно, ладно, вставай да иди за нами, — приказал ему офицер, когда кони уже мчали карету по мосту через Мойку. — Где положено, там теперь с тобою разберутся. К Шуваловым в руки попал — то не шутка. Сам Иван Иванович — что. Братьев его берегись. Особенно Петра Ивановича. Уж тот в рудах — знаток! С ним не пошутишь, а особливо с его старшим братом. Слыхал, наверное, про Тайную канцелярию?
Любому губернатору российскому и любому иноземному посланнику в Петербурге было ведомо, кто стоит во главе елизаветинского правительства. Этим человеком с 1744 года значился Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.
