Иногда ей казалось: жизнь можно есть, как торт, стоящий в холодильнике, отрезая по кусочку и пряча снова в ледяное нутро, чтобы достать, когда захочется. Она ценила маленькие желания, зная: её сил хватит, чтобы позволить им совершаться. И каждое совершённое маленькое желание утраивалось в сознании…Готовиться, зная, что сбудется. Находиться внутри того, что сбывается. И после — вспоминать о том, что совершилось по её желанию, — плавно и как надо. Она не могла, не смела быть уверенной в огромном, но в малом поступала именно так. И ей никогда не бывало скучно.
По матовому стеклу пробежались костяшки пальцев, заставив его дребезжать.
— Надь? Или, да, Аглая! Ты чего там… прячешься. А мы тут, — голос Жени прервался смехом и ему, кривым эхом, завторили еще голоса, — уничтожаем птицу. Жареную. Твоя пор-ция… там…
— Я сейчас, Женечка, — сказала она в закрытые стекла. Сгребла с полки расчёски и шпильки, открыла сумку и ссыпала поверх скомканных вещей. Подошла к зеркалу в углу, всегда прикрытому тенью, как тонким платком. Джинсы, полосатый свитер, кожаный шнурок с грубым узлом на груди, толстые шерстяные носки. Над ухом торчат концы собранных заколкой волос. Посмотрела глазами Виктора и понравилась себе.
Из кухни послышалось её имя и взрыв смеха, приглушённые голоса, один рассказывал, запинаясь, другие подхватывали, фыркая. Прозвучало слово «классик» с ударением на второй слог, и кто-то завыл, кривляясь:
— Аг-глая-а-а…
В гостях у Женьки были его сотрудники, офисные мальчики и две их подружки, ходившие по квартире на подламывающихся каблуках, не выпуская из рук пузатых бокальчиков — позаимствовали у хозяйки в серванте.
Аглая не обиделась. Внутри уже всё стронулось с места и потекло в новую жизнь, так хорошо совпавшую с настоящей весной. Скоро она забудет и про соседа, и его неприятных дружков.
По стеклу снова прокатился постук. Женька с прилипшими к щекам прядями мокрых волос сунулся в комнату, цепко осматривая беспорядок:
— Надюх, ребята там ржут, я тебя всё-таки по имени буду. О! А это чего, не забираешь, что ли?
Мотнул стаканом в сторону разложенных на столе книг и стопки компакт-дисков.
— Завтра заберу.
— К-как завтра? Я на работе завтра, а потом — реп-петиция. Я только вечером… буду же…
— А я днём приеду и к вечеру снова в Москву. Ты не волнуйся, открою-закрою.
— Та-ак.
Женька вошёл и придавил собой дверь, защёлкивая замок. Поманил её рукой, плеская вином до самой кромки стакана. Аглая подошла, прихватывая со спинки стула халатик.
— Надь… я думал, ты — уже. Ключ хотел… твой…
— Я же заплатила до конца месяца, Жень. Ещё больше недели. Не волнуйся, я пару раз приеду. И всё.
Он затряс отрицательно головой и схватил Аглаю за рукав свитера.
— Не пойдет! Сашка с Ольгой завтра уже — вещи. И что я скажу? А? Что скажу?
— Жень… — Аглая посмотрела в искренне возмущённое лицо и поняла: без толку разговаривать. Свернула халат в тугой комок, сунула в полуоткрытую сумку. Кинула на плечо рюкзак.
— Ладно. Я поехала. Комнату закрою. Завтра получишь ключ, попрощаемся.
Пока обувалась в прихожей, Женька стоял над ней, краснея нежным лицом, и губы его кривились, как у злого ребенка.
— Куртку подай, пожалуйста, — ровным голосом сказала Аглая. И он, сорвав с вешалки куртку, почти швырнул. Когда, повернувшись к двери, надевала рюкзак, проговорил в спину недобро:
— А заплатила — правильно заплатила, у меня посчитано. Холодильник кто ремонтировал в январе, а? — в голосе зазвенела истерика, и Аглая, выходя в подъезд, посмотрела на соседа с удивлением. Пошла вниз, наступая на старые окурки, а вдогонку падали, наталкиваясь друг на друга, Женькины слова:
— Ты что думаешь? Раз нашла себе с-столичного перца, так можно на шею… плевать? Садиться, то есть? Тихенькая! А кто кастрюлю испортил, я? Да я, мы… Чтоб завтра всё! Забрала! И учти, я посуду посчитал, всю!
— Да иди ты! — крикнула снизу и выскочила, наконец, в майский вечер, наполненный новой листвой и детскими криками.
Махнув рукой жёлтому автобусу, уселась на высокое, над колесом, самое любимое место и позвонила Витьке.
…
— Понял, кошка. Через полчаса буду у метро. Ты что там — нормально?
Она не стала рассказывать. Это было в её силах — отбросить мелкое и, наконец, приступить к исполнению небольшого желания: ехать, покачиваясь, от конечной в подмосковном небольшом городке до конечной станции метро, смотреть, как наплывает вечер, темня деревья и дома, а небо над новостройками продолжает светиться прозрачной весенней зеленью и появляются на нем иголочки городских звёзд. Ехать, зная, что там, среди обычной уличной суеты, ждёт самый-самый, избранный, быть светом в её окне. И пока она едет — с ней её настоящее, прошлое и немножко будущего.
От шоссе вправо, к острову многоэтажек, помеченных вечерними огнями, уходила широкая автомобильная дорога. И Аглая, засмотревшись, вдруг ощутила там — центр, как отверстие трубы. Огни сходились к нему, как вода в реке собирается в водоворот, закручиваясь. Потянуло тревожным ветром с незнакомым запахом, и Аглая глянула вверх, на закрытые ещё форточки. Откуда ветер, непонятно…
