Аглая, покачивая рукой, чтобы лучше чувствовать, как держит Витька её ладонь, оглянулась по сторонам. Взгляд заскользил неровно, цепляясь за поток машин по левую руку, столбы на обочине, увешанные знаками и рекламой, жидкие кустики в пыльных листочках, отделяющие тротуар от проезжей части. Повернула голову, чтобы разглядеть справа, за Витькой, старые деревья и небольшой парк за кованой оградой. И везде — дома: торчащие из-за прозрачных весенних тополей и вязов, коробчато столпившиеся впереди, за парком, теряющиеся в дымке огромного простора, в который уходило широкое шоссе, выгибая блестящую под солнцем спину.
— Не знаю. Иногда очень люблю, а иногда устаю и злюсь. Она слишком большая. Как… как лапа великана. Он её протянул, а на ней гора всячины, но я маленькая, мне эта гора ни к чему, видеть только мешает. А ты?
Машины ревели и приходилось почти кричать. Витька проводил глазами степенный троллейбус, набитый пенсионерами, который обгоняли замызганные маршрутные такси.
— Я — нет. Но это не значит, что я её ругаю.
— Да…
— Я… чёрт, зайдем в парк, а?
Они свернули на узкую дорожку и, миновав плотно прижатые друг к другу многоэтажки, вошли под старые деревья. Парк был невелик, и дома окружали его со всех сторон, казалось, тесня тех, кто прогуливался внизу: старушек в стоячих пальто, молодую мать в кожаной мини-юбке, возившую коляску туда-сюда по площадке таким движением, вроде она гладит белье; спящего сложным углом пьяницу, сползающего с лавки так, что куртка встала коробом, открывая грязный живот.
— Тут хоть поговорить можно.
— Не опоздаем, Витенька?
— Нормально.
Кованая, сто раз крашенная зелёной краской спинка давила спину, и Витька поморщился, вспоминая, как саднила сорванная Ноа кожа на ребрах.
— Мне Москва очень много дала. Хоть я и ленивец страшный.
— Ты-то?
— Не замёрзла?
Аглая счастливо покачала головой, ёжась в тонком плаще. День был солнечный, но ветер с севера кусался внезапно и остро.
— Понимаешь, всем кажется, раз в Москве, то надо бегать и всё везде урвать, да быстрее. А я как-то не успевал. Не хотел. Я ведь и в лабораторию к Стёпке попал, потому что там никто не следит, во сколько пришел, когда уйдёшь. Сделал работу и ладно. Всегда считал себя лентяем и, в общем-то, никчёмой. А на самом деле… Просто жить хотел, понимаешь?
— Да.
— А для просто жить Москва не очень годится. Вот мы с тобой разговаривать в парк пришли. Потому что нам полчаса идти, а шумно, на ходу не поболтаешь. Вон, смотри, все пришли к этим, раз-два-семи деревьям, — он кивнул на гуляющих, — а ведь где-то этого добра — леса и рощи! Они думают, тут воздух. А где-то воздух такой, что его можно есть и пить!
— Зато тут всё под рукой, — она улыбнулась, — театры, премьеры, выставки. Еда и всяческие блага цивилизации.
— Театры не люблю, — он спохватился, — прости, я…
— Нестрашно. Я знаю, есть такие люди, да. Глуупые, смешные!..
— Выставки… Они знаешь, так часто, что можно, как на работу. В голове всё перемешивается.
— Но тебе ведь надо. Альехо сказал…
— Да знаю я. Мы сейчас не о том. Мы о люблю-не люблю, так?
Аглая кивнула. Ей было хорошо разговаривать, но еще приятнее было знать, что она может перебирать Витькины холодные пальцы и, поднеся к своему рту, подышать на них, согревая.
— Я часто думаю, что место в мире, которое именно твоё место, оно, наверное, для каждого своё. И мне кажется, надо его найти и жить там, а не в Москве, потому что она столица.
— А ты уже нашёл?
— Н-нет. Я когда зимой попал на Азов, подумал, так буду жить! Белить дом по весне, чтоб стоял, как невеста, и с рыбаками ходить в море. Но… Мало улиц, понимаешь? Если жить в посёлке, то или у всех на виду, или уходить в степь, в море, как мой дед — целыми днями один. А мне надо ходить меж домов, разглядывать. Чтоб и с людьми и без людей одновременно.
— Я понимаю.
Витька посмотрел в просвет между стволов. Там, среди вдруг расступившихся домов, был виден завёрнутый в невесомую дымку уголок горизонта. Над ним пластались, как сигаретный дым в комнате без сквозняков, светлые облачные пряди.
— Он у моря.
— Кто, Витенька?
— Мой город!
Выдернул руку из теплых пальцев Аглаи и показал в просвет:
— И чтобы небо всегда было видно. Большое. Это смешно?
— Нет…
— Ты чего?
Он смотрел на её опущенную голову с ровным пробором, на две косы, что заплела по его просьбе, и нахмурившись, оглядывала себя в зеркале утром, не зная, идёт ли ей.
— Я у моря никогда не жила. У нас Волга.
— А хочешь?
Аглая подняла серьёзное лицо. И улыбнулась, как в первый раз, когда Витька снимал её, стоящую коленками на диване в его комнате.
— А возьмёшь?
— Когда найду город — обязательно. Пойдём, а то совсем заморожу тебя. И Альехо разворчится.
Подходя к ревущему шоссе, она ладонью нагнула к себе его голову, чтобы услышал:
— У нас знаешь, что можно?
— Что?
— У нас в центре вечером люди гуляют с собаками. Медленно идут. И часто — здороваются, потому что знакомы, многие. А тут в центре…
Витька помолчал, думая. Хотел возразить, сказать о тихих спальных районах, укрытых густой зеленью. Но кивнул:
— Я понимаю, да. А всё прочее — из лапы великана. Ты хорошо сказала.
