На заре пятого дня кто-то постучал в дверь. Наркоманка тут же оживилась, предчувствуя долгожданную возможность вырваться из плена. Она опередила человека в маске, бросилась отодвигать стул от двери и завопила: «Выпустите меня! Выпустите меня!» Она вырывалась, билась в стену, как умалишенная. Надеясь на то, что кто-то невидимый слышит ее крики на лестничной площадке, она визжала как недорезанный поросенок.
Но ее призывы уже не действовали на человека в маске. Он поймал ее за руку, оттащил в другой конец комнаты, к плитке, и силой усадил под окно. Он обращался с ней столь решительно, что девочка умолкла, съежилась и подтянула колени к подбородку. Она тяжело дышала, словно загнанная лошадь.
— Сиди тихо, поняла? И перестань кричать, это только раздражает меня. Я выйду на минутку, а ты здесь спокойно подождешь, иначе, клянусь, тебе будет плохо, — с угрозой сказал он и пошел разбирать баррикаду.
Он размотал веревку, привязанную к ручке двери, бросил ее на пластиковый стул и проверил, лежит ли ключ в кармане. Затем быстро вышел из квартиры и два раза повернул в замке ключ.
— Что ты делаешь? Кого это ты там держишь? — спросил Пхра Джай, глядя на своего запыхавшегося подопечного.
Человек в маске кратко обрисовал монаху ситуацию. Рассказал о неподвижном теле маленькой соседки на лестнице. О своих сомнениях, о принятом затем решении. О решении неожиданном. Удивительном. О решении спасти ее, рискуя погибнуть вместе с ней.
Бонза выслушал его, не прерывая, с растроганной улыбкой на лице.
— Я горжусь тобой, — сказал он, когда человек в маске умолк.
Услышав слова поддержки, человек, обессиленный ночными попытками вытащить наркоманку из пропасти, покачнулся от усталости. Он зашатался и прислонился к стене, чтобы не упасть. Пхра Джай подошел к нему, взял под руку и помог сесть на ступеньку лестницы.
— Тебе надо немного отдохнуть, — прошептал бонза, усаживаясь рядом.
— Мне нельзя, пока она не выздоровела, — сказал его подопечный, закрывая лицо руками.
Его веки отяжелели от давно подстерегавшего его желания погрузиться в сон.
— Я положил в сумку листья валерианы для твоей бессонницы, — сказал монах, протягивая ему бумажный пакетик. — Положи не одну, а две щепотки. Это усыпит ее, хотя бы ненадолго… Я купил тебе рыбы, и риса тоже. Правда, для двоих на четыре, а то и на пять дней этого недостаточно.
Пхра Джай опустил глаза, явно расстроенный тем, что не может оказать более существенной помощи двум погибшим душам.
— Через четыре дня ей должно стать лучше, — вздохнул человек в маске.
Прошедшие дни истощили его. Он еще надеялся спасти ее, рассеять ее кошмары. Вдохнуть в нее желание есть, а не умереть. Но этим ребенком владела такая сила… Его начинали пугать ее молодость, ее приступы, ее жалобы. Быть может, бесконечные.
— Я попытаюсь зайти через четыре дня и принести тебе другие травы, — прошептал монах, словно боясь разбудить львицу за дверью.
—
— Да, я знаю, иди. Возвращайся к ней. Я приду через четыре дня, — сказал Пхра Джай, вставая.
Обессиленный человек в маске остался сидеть, благодарно глядя на своего покровителя. Бонза с улыбкой кивнул ему, подхватил рукой край тоги и стал тихими шагами спускаться по мокрой, шаткой лестнице. Человек подождал, пока он уйдет, преисполняясь исходившим от Джая душевным покоем. Дождь снаружи прекратился. Сквозь многочисленные дыры в крыше падали капли и стучали о дерево.
Человек глубоко вздохнул. «Иди, а то заснешь здесь, и будешь лежать, как она тогда», — сказал он себе, с трудом поднялся и подошел к двери.
Девочка не шевелилась. Она по-прежнему сидела у окна с недовольным видом, съежившись, вся мокрая от пота. Она вцепилась в свои колени, изо всех сил борясь с притяжением пропасти. Человек в маске поставил стул у двери и молча сел на него, положив сумку монаха на колени. Они оставались в таком положении часа два, искоса наблюдая друг за другом, словно два привыкающих друг к другу животных. Потом он неожиданно встал и начал готовить суп на ужин. Когда он повернулся к наркоманке спиной, она не попыталась разобрать баррикаду и убежать. Она не охала, не умоляла ее отпустить, она просто неподвижно смотрела на него, изредка покачиваясь, чтобы успокоиться. Когда он принес ей дымящуюся миску, ожидая, что девочка швырнет ее ему в лицо или откажется от еды, она расцепила руки, распрямила колени и поставила суп себе на ноги. Затем без стонов, молча, съела всю тарелку, и впервые за все эти пять дней ее не вырвало.
