Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, чтобы увериться, что я правильно поняла брошенный мне вызов. Меня охватывает неприятный озноб. Температура моего отделившегося от него тела резко понижается. Мне холодно в этом сыром боксе. Или меня просто бросило в дрожь от того, что он требует?
— Поднявшись наверх… Прямо сейчас?
Он серьезно кивает головой. Я чувствую слой краски на коже, но не знаю, как выглядит рисунок. Оливье не дает мне посмотреться в зеркало. «Нужно, чтобы ты почувствовала макияж, чтобы ты им пропиталась. Если ты его увидишь, это все испортит».
— Но… почему?
— Я хочу, чтобы все смогли увидеть твою красоту. Как я.
Он подходит, обнимает меня и делает рабыней своей нежности.
Что подумают девушки, увидев мое лицо? А сутенерша? Поймут ли они смысл символа, который он нарисовал на моей коже? Я бросаю взгляд на часы Оливье. Два часа. Время закрытия. Значит, клиентов уже не будет.
Он неподвижно ждет, когда я решусь доказать силу своей любви. Появившись в таком виде, я раскрою перед всеми соединяющую нас связь, продемонстрирую произведение живописи, сблизившее наши души. Я крикну на целый мир, что я Докмай, и что я принадлежу
— Хорошо.
Я встаю, делаю глубокий вздох и медленно иду к раковине, чтобы обуть туфли на высоком каблуке.
— Подожди! Я поднимусь первым. Я хочу увидеть, как ты войдешь говорит он, скатываясь с кушетки, как мальчишка.
Он обувается, хватает чемоданчик, и, уже собираясь переступить через порог, шепчет «спасибо» с улыбкой, разрывающей мне сердце.
Я слышу, как он торопливо бежит по лестнице, словно зверь, вернувший себе свободу. Я выжидаю некоторое время. Одна сторона моего лица погружена во тьму, другая — залита светом из коридора. Француз не закрыл дверь, чтобы мне не нужно было ее открывать. Мне остается лишь побороть свои сомнения. Подняться… или не подняться… В любом случае я теряю. Либо гордость, либо любовь.
Я распахиваю дверь и выхожу на свет. Коридор пуст и тих, только бешено стучит дождь, мерно скрипит вентилятор, гудит переполненная водосточная труба, изливающаяся потоками воды на
Мне страшно.
В горле стоит комок, от слоя макияжа у меня уже горит кожа и болит голова. Касаясь влажной занавески, я думаю о тех умерших, о которых не принято говорить. О тех, кто от отчаяния или унижения бросается вниз с мостов и высотных зданий. Они тоже боятся? Задерживают ли они, как я, дыхание перед прыжком? Набирают ли в последний раз в грудь воздуха, чтобы унести с собой память о мире, который покидают?
Не знаю.
Но, выходя из-за занавески, я делаю глубокий вдох. Все мое тело напрягается. Если я должна погибнуть, пораженная, как молнией, взглядами и криками публики, так пусть я умру гордо, с высоко поднятой головой. Докмай, я — Докмай.
— Что с тобой произошло? Девочка моя, ты сошла с ума?
Сутенерша ходит по бару взад-вперед, стуча каблуками в такт резким словам. Я не могу не подумать о том, что она в конце концов может пробить пол насквозь.
— Ты представляешь, что было бы, если бы в баре сидели гости? Моя репутация… Нет, это бред какой-то! Напоминаю тебе, что у нас здесь не в театр!
Я сижу, прислонившись к стойке, обреченно сгорбившись на табурете. Когда я вошла в зал, у всех перехватило дыхание. Послышался смех. Я безуспешно искала взгляд
— Все вон! Освободите бар! Сию секунду!
Девушки немедленно подчинились. Кеоу оставила веник, бросив мне улыбку, полную ужаса и сочувствия. Зазвенели бутылки, застучали каблуки, и вереницу зрительниц словно ветром сдуло из бара. Только француз с искаженным лицом и опущенными глазами продолжал сидеть за стойкой, в нескольких табуретах от меня. Я думаю, что он хотел пережить бурю вместе со мной, защитить меня своей белой кожей, своими банкнотами, которые еще держал в руке. Он, конечно, считал, что сумеет успокоить старуху. Я не успела ему объяснить, что гнев тайца умерить невозможно. Гнев, который стирает с уст тайца вечно сияющую улыбку, остановить не может ничто. Кроме вида произведенных им разрушений.
— Мы закрыты, — прошипела сутенерша, обернувшись к Оливье.
— Подождите, я…
— Я сказала, мы закрыты!
Француз встал. Хотя он был выше ее на голову, он показался мне маленьким по сравнению со старухой в розовом платье.
— Хорошо, я ухожу, — пробормотал он, решившись взглянуть на меня.
Его губы шевельнулись, но с них не слетело ни звука. Он несколько раз попытался что-то сказать, но безуспешно. Слова застревали у него в горле.
