— Да, я понимаю, — усмехнулась она. — Во Львове над нами смеются, что мы такие обвешенные всем этим, тризубами, флагами. Но у них там ведь Украина, им не нужно ничего доказывать. А мы словно только-только влюбившийся молодой человек, который ходит по городу и пишет, скажем: Тома, я тебя люблю". А я, возможно, еще и татуировку себе сделаю.
Я спросил ее, понравился ли ей Львов.
— Даже и не знаю, — ответила девушка после раздумья. — Город красивый, опять же, украинскость там очень естественная, но… ты же знаешь, фронт здесь недалеко. У нас имеется такая программа: "снабди воина". Все время мы собираем деньги для солдат, на оружие, на оснащение. Ни на что больше деньги мы не тратим. А там, во Львове: кофе, пиво. Нас пригласили на какую-то встречу, а я там гляжу — фрески на стене рисуют. Я им: что же это вы себе фрески рисуете? У вас что, бабок много? Там фронт, а вы тут — фрески?
— И что они тебе ответили? — спросил я.
— Поглядели как-то странно, а потом стали говорить, что культура тоже важна. И так далее. Знаешь, я ведь не урожденная украинка, только сейчас учу украинский язык. Но я вовлечена.
— А чем для тебя является Украина? — спросил я Ирину. Та какое-то время думала.
— Свободой от страха, — ответила она. — Вообще — свободой. Мы хотим жить как свободные люди.
— А если войдут русские? — спросил я. — Что сделаешь?
— Родных отправлю в село, — затянулась она дымом, — и останусь. Не затем же училась стрелять…
— Ты училась стрелять? — удивился я.
— Ну да, — сказала та. — Правый Сектор организовывает такие… нет, нет, — прервала она, видя мое выражение лица. — Никакие они не фашисты. Дмитро Ярош спокойно разговаривает с нами по-русски, никаких проблем. Если же речь пошла о терпимости, недавно мы помогали еврейской общине…
— А с какого времени ты чувствуешь себя украинкой?
— Уже давно… — с сомнением ответила Ирина. — Но вот в последнее время это начало быть важным, — быстро прибавила она.
Мы сидели в ресторанчике "Товарищ Саахов"[116], ведущей темой которой был именно товарищ Саахов, герой
Клиенты ели вареники, пили пиво и водку. Мы сидели там с девушками, которые изучали германистику. Но нет, они вовсе не желали обучать немецкому языку или, что за идея, остаться в университете. Просто-напросто, они хотели выехать в Германию. Именно для того вся эта германистика и была им нужна.
— Разве не стоило бы выучить язык? — спрашивал я. Девицы пожимали плечами. Они не могли поверить в то, что мы все так же проживаем в Польше, если можем, достаточно только захотеть, выехать в Германию. В конце концов, полякам визы не требуются, могут там работать. Ба, там даже границы нет. Короче, только бери и выезжай. Они вообще не могли понять, на кой черт поляки все еще торчат в этой своей Польше.
— А что? — издевались они. — В Польше лучше, чем в Германии? Что вы вообще в этой своей Польше делаете?
Политика их не интересовала. Не интересовали их и Донбасс, революция, реформы, ничего. Вот Германия их интересовала. Они спрашивали, известно ли нам, сколько там зарабатывают, какой размер социала, ежели чего. А я их расспрашивал про Украину. Девицы пожимали плечами.
— Украина… — скучающими голосами говорили они и снижали тон. Украина была для них реальностью, которая попросту была, которая имелась, хотя и мало чего значила. И не до конца известно, чем была. Украина, Россия, пост-Совок. Это было чем-то очевидным, воздухом, которым дышишь, базовой реальностью, которую никаким образом не нужно определять. — Чем является для меня Украина? — повторяла мой вопрос одна из девчонок, наверное, несколько раздраженная тем, что приходится включаться в такие идиотские разговоры. — Не знаю… герб, флаг… вывески на учреждениях…
— Язык? — допытывался. Девицы фыркнули. По-украински они понимали, потому что этот язык им вдалбливали в головы со школы, но они не видели какой-либо причины, чтобы дарить его какой-либо эмоцией, чувством. Не говоря уже о том, чтобы на нем говорить. Мы не видим в этом никакого смысла, — говорили они.
