Тавматургия полностью

Ч. Вы упомянули, что у вашего величества всего восемь привилегий. Одна нам стала известна. Случайно. А как обстоит с остальными? Они пока существуют?

К. Что ты несешь?

Ч. То есть, нет, простите, неточно спросил. Не то и не так. Я хотел другое сказать: эти все привилегии, они тоже сверх… ну, вы понимаете… сверх… сверх…

М. Сверхчеловеческие?

Ч. Да! Вот именно! Благодарю. Вы помогли сформулировать мысль.

М. Я понимаю. Отвечу. Это мое субъективное мнение.

Ч. Ну разумеется!

М. Возможно, оно вам покажется слишком жестоким.

Ч. Мне все равно! Это будет мнение моей королевы.

К. Боже правый…

М. Человеку все было дано, все привилегии, даже сверх меры. Получен был свыше карт-бланш. Деревья так снег получают. Евреи — манну. Смотрите: все твари загнаны в угол, кроме Адама. Редкий случай ему улыбнулся, удача. Он мог бы развить в себе интуицию крысы, характер дельфина, физическую мощь муравья — достаточно было этого захотеть. Просто желаю — и все, дело в шляпе. Однако свобода — любить, выбирать, понимать — оказалась убийственной привилегией для вашего вида.

К. Самоубийственной.

М. Да.

Ч. Что же делать?

М. Не знаю. Попробуйте поменять местами пару-другую букв.

Ч. А конкретнее можно?

М. В самом хвосте расшифровки.

К. Однако.

Ч. Но… тогда это будет уже не совсем человек. Или это не важно?

Мышь молчит. Крыса и Человек, склонив головы, уходят.

Свидригайлов снова в своем дешевом номере. На кровати валяется господин Н.

Свидригайлов стоит в замешательстве, с чемоданом в руке.

Н. Привет.

С. Опять это вы?

Н. А кто же еще?.. Ну, вы, наконец, догадались?

С. О чем?

Н. Значит, не озарило, не торкнуло?

С. Отстаньте вы от меня, отвяжитесь!

Свидригайлов садится в кресло, откидывается на спинку, закрывает глаза.

Н. Ничего, что я тут у вас на правах старой няни? Никак не стесняю?.. Вы теперь спите или того… может, молитесь? Я всегда ощущал, что эти молитвы — разговор слепого с глухим. Все эти просьбы и всхлипы, пустые надежды… Делай, брат, что по судьбе тебе выпало, ну, с оглядкой на тайну, конечно, это и будет молитва. А умолять на коленях космический вакуум… Милосердие — это не десять рублей.

С. Почему так безжалостны?

Н. Господи, кто?

С. Мама, отец, этот Маккензи дурацкий.

Н. Не знаю… Маккензи, по-моему, ведет себя как обычно.

С. А кто он вообще такой?!

Н. Ваше завтра. Или, возможно, вчера. Как посмотреть.

С. Хорошо, допустим, увидим… От меня-то что ему нужно?

Н. Н-ну… Это вопрос философский. Сняли номер — и ладно, живите себе.

С. Как будто все в полном порядке?

Н. Ну да. А что вас тревожит? Возможно, вид из окна?

Свидригайлов встает, подходит к окну, раздвигает шторы — за окном непроглядная ночь. Нет ни звезд, ни луны — сплошной черный бархат. Вдруг стекло набухает большим пузырем, разбивается вдребезги, и в комнату влетает окровавленный Менеджер. За ним — еще человек восемь, попавших в его орбиту: дервиш из Турции, дочка священника, Франческа голая, без простыни, Поэт с ведерком пломбира, печальные близнецы из дивизии «Мертвая голова», Он и Она. Все немного контужены, но это им не мешает — гости пляшут, смеются, поют. Как будто у них Рождество.