Над романом «Таврия» писатель работал несколько лет. Неоднократно бывал Олесь Гончар (1918–1995) в Симферополе, Херсоне, Каховке, в Аскании Нова, беседовал со старожилами, работал в архивах, чтобы донести до читателя колорит эпохи и полные драматизма события. Этот роман охватывает небольшой отрезок времени: апрель — июль 1914 года.
Александр Терентьевич Гончар родился в 1918 году на Полтавщине. В 1933 году окончил семилетку и начал работать в редакции районной газеты. Учился в техникуме журналистики имени Н. Островского в Харькове. Работал в областной комсомольской газете «Ленiнська змiна». Осенью 1938 года поступил на филологический факультет Харьковского государственного университета. В июле 1941 года добровольцем ушел на фронт. Сражался в войсках Юго-Западного, а затем 2-го Украинского фронтов. Награжден орденами Красной Звезды, Славы III степени, тремя медалями «За отвагу». Демобилизовался в 1945 году в звании старшего сержанта. В 1946 году закончил Днепропетровский государственный университет.
В 1946–1948 годах Олесь Гончар написал трилогию «Знаменосцы». Первые две книги — «Альпы» и «Голубой Дунай» — удостоены Сталинской премии за 1947 год, роман «Злата Прага», завершающий трилогию, удостоен Сталинской премии за 1948 год.
В эти же годы О. Гончар опубликовал ряд рассказов, вошедших в сборник «Горы поют», и повесть «Земля гудит», которая была написана к тридцатилетию Ленинского комсомола, — о героической борьбе полтавских комсомольцев-подпольщиков против фашистских оккупантов.
В 1950 году вышли из печати повесть «Микита Братусь» и цикл рассказов «Юг», в которых Гончар рисует людей колхозного труда.
В результате поездок за границу появились книги очерков О. Гончара «Встреча с друзьями» (о Чехословакии и Венгрии) и «Китай вблизи».
В 1952 году в Киеве был опубликован роман «Таврия».
Ранними веснами, когда на заболоченном Полесье еще не принимались сеять, когда на Суле, на Псле и на Ворскле, распускаясь первым, нежнейшим цветом, — сияли белые вишневые садки, — над открытыми степями юга проносились страшные черные бури. По всей степи, от Ногайска до Каховки, встречали их с молитвами, с хоругвями. Многолюдные крестьянские процессии выходили в тучах пыли навстречу стихии, падали на колени, молили, чтоб утихло.
Страшный суд творился тогда среди голых, беззащитных таврических степей. Жгло травы, заметало колодцы, с корнем из-под ног у людей вырывало посевы.
Голосили хоры в полях, в отчаянии метались люди среди черной вьюги. А возле тех, кто стоял на коленях, мгновенно наметало барханы пыли.
Трудно было двигаться, не видно было, в какую сторону креститься. На восток? Но где же восток? Как раз оттуда и надвигалось самое страшное, мрачное, бушующее. Секло, как градом, сбивало с ног, непроглядной сухой мутью бушевало повсюду — от земли до неба. За сплошными тучами сорванных, поднятых на воздух летучих грунтов стояло солнце посреди неба, маленькое, мрачное, тусклое, как при затмении. От неестественных дневных сумерек становилось жутко всему живому. Тревожно ревел по селам скот, выли собаки, птицы на азовских берегах прятались в норы. И только люди, черные, как негры, метались среди туч в полях, и напряженно бились над ними иссеченные песком хоругви.
Потом, когда затихало, степи — полосами через целые уезды — лежали опустошенные, как бы прикрытые серым смертельным пеплом. Крестьяне принимались отгребать лопатами песчаные наметы от своих облупленных мазанок, как зимой отгребают на севере снег. Взбудораженное море по всему побережью выбрасывало на песок остатки разбитых во время шторма рыбацких суденышек.
Еще азовские женщины оплакивали своих погибших мужей-рыбаков, еще запыленные чабаны разыскивали в степях свои разметанные бурей отары, а по всем шляхам, по свежим следам урагана, словно черные его янычары, уже неслись на Каховку многочисленные, по-ярмарочному одетые наниматели из помещичьих экономий и Столыпинских хуторов. Со звоном вылетали на гладко выметенные бурей тракты грациозные таврические тачанки, разрисованные ради праздника красными яблоками по черному лаку. Как на праздник, как за добычей, спешило отовсюду в Каховку хищное степное воронье.
На тачанках, в шарабанах, фургонах, верхом… Хоть камни с неба, а на весеннего Николу надо быть там!
На весеннего Николу в Каховке открывалась знаменитая «людская ярмарка» — новый невольничий рынок, снабжавший рабочей силой весь юг страны. Из приморских степей, из Крыма, даже с далекой Кубани съезжались сюда наниматели.
Батраки валом валили из северных губерний. Добирались кто как мог. Висли «зайцами» в поездах, спускались на «дубах» по Днепру через бушующие грозные пороги, а больше всего — проверенным способом — пешком. Брели, согнувшись под тяжестью узлов, изможденные, худые, почерневшие от обжигающих встречных ветров, пробиваясь в Каховку, как в землю обетованную.
Не спрашивали их в селах — куда? Грех спрашивать об этом несчастных. Издали видно: в Каховку на ярмарку.
Шли за сотни верст полтавские, киевские, черниговские, братаясь по дороге с курскими, воронежскими, орловскими… Шли, разбивая ноги в кровь, — неся неугасимый огонек надежды в глазах. Где же та Каховка? Скоро ли она покажется на золотых днепровских песках?